Море, пляж, красотки. Нелепая случайность - и ты мертв, а сознание в прошлом. Только тут ты не царь и не князь - ты никто. Это каторга, дружок: кандалы, конвоиры, мороз, Сибирь и никакой французской булки.Я видел девяностые, воевал в Чечне, выжил в легионе. Теперь и здесь погуляем!
Быстро прокалив нож на едва горящем костре, я приступил к операции, дав Фомичу в зубы кусок деревяшки. Он хрипел и дергался, так что Титу пришлось держать. Спустя пару минут я смог поддеть пулю и вытащить ее с куском ткани. Быстро соорудив тампон, я заткнул рану, после чего мы перевязали Фомича. Его положили в дровни, и мы тронулись в путь, не забыв обобрать убитых. С них поимели мы немного, пару тулупов, топоров да сапоги.
Старик был бледен и слаб, но кровь течь перестала, безобразным коричневым пятном растекшись по полотну повязки.
На вторую ночь поднялся ветер. Метель сбила с пути. Мы укрылись в яме у корней кедра. Развели крохотный огонь. Фомич снова начал кашлять. На губах у него выступила кровь. Легкое… кажется, у него пробито легкое. Амба. Не жилец…
Осунувшийся Фомич смотрел и видел в наших глазах свой приговор. Впрочем, он и так уже все знал.
— Что, братцы… Кончаюсь?
— Да не, все идет хорошо. Не боись, оклемаешься! — вымученно-бодрым тоном отвечал я. Фомич понимающе прикрыл века.
— Значит, кончаюсь… Господи, помоги! Тяжко умирать без покаяния…
Я промолчал, не желая продолжать бесполезное вранье.
Фомич какое-то время лежал, медленно шевеля губами, как будто молился. Затем прикрыл глаза, словно собираясь с силами.
— Серебро… — вдруг прохрипел он.
— Что? — не понял я.
— Серебро. Четыре с половиной пуда. Чистое. Под метками на южной стене. От кирпичного склада… в пятнадцати шагах. Не забудьте. Зарыл, ребяты. В Нерчинске, на заводе. Когда бежал, не смог его забрать. Чаю, до сих пор лежит.
— Где?
— Я его… зарыл там… на заводе…
Он закашлялся, кровь выступила на губах, глаза закатились.
Мы переглянулись.
Серебро. Пуды серебра.
Несколько минут Фомич молчал, тяжело, с хрипом вдыхая морозный воздух. Потом вдруг открыл глаза и произнес твердо и внятно, будто на миг собрал последние свои силы:
— Задний двор, за вторым кирпичным складом. Под холодным колоколом, в подине. Под присмотром божьей матери!
Взгляд слезящихся глаз Фомича, бесцельно блуждая между нами, вдруг остановился на мне.
— Если я не выберусь, так откопайте его. Там всем хватит. Христом Богом молю — поставьте свечу, закажите службу, просите поминать меня в молитвах. Мне… Мне более ничего на этом свете не нужно!
— Что? Что ты сказал-то? — забеспокоился Софрон. — Какой божьей матери? О чем энто он гуторит?
Но раненый старик уже впал в забытье.
Утром Фомич не проснулся. Достав инструменты, мы выдолбили в мерзлом грунте неглубокую могилу.
