— Так это тебе я должна заплатить за номер?
— Я уже все оплатил. И даже поставил твою подпись.
— Ты ведешь себя, как грузин.
— Это значит — плохо?
— Уолш говорил мне то же самое. Хочешь кофе?
— Только не растворимый. И только после обеда.
— О’кей! Будем пить «капучино». После обеда.
— Теперь ты ведешь себя, как грузин.
— Сейчас мы расстанемся. Ты поднимешься в номер, оденешь то платье, в котором была тогда… в ресторане… ну, это…
— Не мучайся, я поняла.
— О’кей, Вэл. Потом выйдешь на улицу, отсчитаешь третье такси, остановишь его, сядешь на заднее сиденье и скажешь: «Сиеста».
— Очередной приступ любопытства?
— Я порядочная девушка, Юджин, и должна быть уверена, что шофер не завезет меня в какой-нибудь притон.
— А я — порядочный молодой человек и никогда не позволил бы себе сажать любимую девушку на первое попавшееся такси. Только на третье…
«Сиестой» оказался загородный комплекс, включающий в себя шестиэтажный отель с бассейном, несколько теннисных кортов и ресторан на открытой веранде. Из того, что такси везло меня по указанному адресу около получаса, можно было сделать вывод, что это обычный загородный клуб. Я вдруг поймала себя на мысли, что для скромной советской журналистки, никогда не выезжавшей дальше Варшавы и Софии, этот клуб в богатом пригороде Буэнос-Айреса был вовсе не обычным, а как раз наоборот. Но таковы уж совграждане, которым выпадало счастье (или несчастье) побывать на загнивающем Западе: они быстро привыкали к роскоши и начисто забывали о хамстве и удручающем постоянстве родных очередей. Так сказать, противоречие между пространством и временем.
То ли Юджин знал, что в этот час здесь малолюдно, то ли так сложились обстоятельства, но на открытой веранде ресторана не было ни души. Он появился минут через десять после того, как меня торжественно усадили, обложили меню и поставили на стол огромный бокал апельсинового сока, которым запросто можно было напоить целую футбольную команду.
Юджин возник в поле моего зрения внезапно: долговязый, с взлохмаченными волосами, в легком светлом костюме, он шагал по выложенной розовыми плитками тропе и напоминал озабоченного предстоящими экзаменами старшекурсника. Привыкнув к нему, я перестала замечать штрихи, по которым русские всегда безошибочно определяли иностранцев: покрой одежды, своеобразие стрижки, раскованность движений и какое-то беззаботное выражение лица. Реакция наших людей на этот джентльменский набор была, как правило, однозначной: с жиру бесятся гады! Но чем больше я наблюдала за этим парнем, выглядевшим значительно моложе своих лет, тем больше поражалась удивительной и труднообъяснимой работе генов.