А Юджин тем временем продолжал проделывать сомнительные с точки зрения нормального человека вещи: демонстративно, словно барабанщик в большом джаз-оркестре, шваркнул крышкой от судка по кастрюльке с соусом, хитро подмигнул мне, гаркнул: «Приятного аппетита, мэм!», после чего шумно, как солдат на плацу, потопал к выходу, гремя по пути каталкой-самобранкой, открыл дверь в коридор, выглянул наружу, затем громко хлопнул ею, оставил каталку у входа, снял туфли и в одних носках неслышно прокрался в ванную, сделав мне знак следовать за ним.
Загипнотизированная этой пантомимой (как если бы психбольного на несколько секунд освободили от смирительной рубашки), я тоже сняла туфли, на цыпочках пересекла холл и попала в отделанную алыми плитками ванную комнату размером с кабинет моего редактора, только без письменного стола и стола для заседаний, которые здесь с гораздо большим эффектом, а главное — смыслом, были заменены желтой, как воск, сидячей ванной, такого же цвета унитазом и биде, умывальным столом и кабинкой для душа, до того похожей на телефонную будку, что я ни к селу ни к городу вспомнила о родных советских «двушках». Мои несчастные ноги — видимо, от непрекращающегося перенапряга — дрожали, внутри все пульсировало, больше всего хотелось сесть прямо на мраморный пол, приложить лоб к чему-нибудь холодному, закрыть глаза и одновременно глазеть на Юджина, который пустил воду в сидячую ванну, наполнив этот мавзолей гигиены шумом Ниагарского водопада, а затем подошел к кабинке душа, втиснулся внутрь и, повернувшись, поманил меня пальцем.
Полностью отдавая себе отчет, что приняла бы это приглашение, даже если бы в кабину должны были пустить газ «Циклон-Б», я вошла в стеклянно-кафельный закуток и сразу — как под обжигающий душ — попала в объятия Юджина.
— Говорить можно? — шепотом спросила я.
— Можно, но коротко, — таким же шепотом ответил он.
— В телеграфном стиле?
— Как Ленин в Смольном?
— Как Хемингуэй в Париже.
— Я сейчас не могу телеграфным… — уткнувшись в какую-то ложбинку между его грудью и сгибом руки, я чувствовала такое блаженство, раскованность и счастье, что, несмотря на титанические внутренние усилия, стала тихонько плакать. Даже не плакать, а чисто по-бабьи подвывать.
— Перестань, Вэл… — я ощущала его губы где-то у мочки уха. — Ты измажешь мне куртку тушью. А ее сдавать.
— Ничего, я простирну. За минуту.
— В буржуазных отелях не устраивают постирушки.
— Коммунистам можно. У нас постоянные проблемы с горячей водой.
