Как зачарованная, я наблюдала за перемещением буржуазной скатерти-самобранки, распространявшей по всему маршруту следования аппетитные запахи. Официант, закативший ее в мой номер, — очень рослый, широкоплечий мужчина в белой куртке — аккуратно установил каталку у круглого стола и начал переставлять судки и тарелки на довольно-таки неуклюже расстеленную им скатерть. Спина официанта была напряжена, словно он не тарелки переставлял, а блины от штанги ворочал.
— Может, вам помочь? — тихо спросила я, чувствуя, что уже где-то видела эти руки. — Мне бы хотелось пообедать за столом, а не на полу…
— Не стоит, мэм, — не оборачиваясь сказал официант, — я уже почти закончил…
Внезапно я почувствовала, как у меня стали подкашиваться ноги. Не фигурально, а в прямом смысле, до совершенно неприличной кривоногости. Чтобы не закричать, я зажала рот ладонью и с ужасом, словно клинический идиот, озаренный внезапным проблеском давно утраченного сознания, смотрела, как Юджин выпрямляется во весь свой баскетбольный рост и склоняется передо мной в позе неумелого, но предельно услужливого кельнера, с перекинутой через руку крахмальной салфеткой:
Амстердам. Отель «Холидей Инн»
…Я было открыла рот, но тут же захлопнула его. Клокотавшие внутри меня чувства уже готовы были вырваться наружу, однако Юджин предостерегающе поднес палец к губам и выразительно возвел очи горе, на лепной потолок, откуда хрустальными сталактитами, прямо на неумело сервированный стол, стекала люстра в стиле «мобиле».
Этот жест буквально пригвоздил меня к месту.
Я и без зеркала прекрасно видела, как по-дурацки поползли вверх мои брови от абсолютной несуразности происходящего. Все настолько напоминало дешевый, склеенный второпях где-нибудь на Свердловской киностудии фильм с американскими шпионами, конспиративными явками, несчастными жертвами враждебной западной пропаганды, бьющимися в истерике от безнадежности совершенной ошибки, и, разумеется, с микрофонами, вмонтированными хитрыми агентами ЦРУ в люстру, в ножки стульев и в сливной бачок, — что я даже поморщилась.
