Год 3 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион — богу-кузнецу посвященный. В октябре 1173 года до нашей эры, когда яркое солнце проникало сквозь тусклые ставни. Я хотел просто лежать и не делать ничего. Однако природа подстегнула меня встать: голова моя уткнулась в подушку, словно прилипла к ней, а руки и ноги стали тяжелыми....
Дай утоплю в них ладонь, ощутив их упругую твердость.
Сам же певец, что сидонцу был подлым коварством подобен,
Уже подбирался к бутону, что мужу лишь трогать прилично.
Жадной ладонью проводит он там, где смыкаются робко
Девичьи бедра, дрожащие мелкою слабою дрожью.
Дева, чей разум мутился от жара любви и желанья,
Свой приподняла хитон, поддавшись лобзаньям умелым.
И вот, в тени кипарисов, в травах густых, благовонных,
Девство отдаст Эвридика, воплем наполнив долину.
Там, истомленна любовью, заснула, забывши про стадо
Овец тонкорунных, покорных, данное ей для заботы.
С рассветом, когда уже Эос нежно окрасила небо,
Пышущий гневом отец разбудил ее посохом крепким,
Сделанным из тамариска, резьбою искусной покрытым.
Злобы его неуемной простой оказалась причина.
Вопли его Эвридики слышали добрые люди.
И вот за цветущую розу, старости сытой надежду,
Выкуп давали теперь лишь, овцу и козленка, не боле.
Мрачная туча печали согнула почтенного мужа."
"Горе, где блудная дочь, ведомая пылкою страстью,
Доли лишила отца, что должна была греть его старость.
Так и пошел он в селенье, горестно, злобно стеная.
Дев легковерных, блудливых ум проклиная гусиный.
Ну а счастливая дева, женскую долю познавши,
К отчему дому шагала, все распаляясь сильнее.
Знает она ту дорогу, где ходят порой кифареды.
Ходят по ней и бродяги, чужое отняв достоянье.
Теперь не избегнуть прохожим ласк Эвридики-пастушки,
Эроса ярость познавшей, лишенной достойного брака.
Ведь за овцу и козленка деву сродни Эвридике
Не отдадут.
Украсят сединами деву, чем бедняка осчастливить
Женой, что прекрасней богини.
Хохот и крики заглушили последние слова песни, и на аэдов посыпались серебряные кольца, драхмы и куски лепешек. Сам царь Фрасимед, утирая слезы, бросил мальчишке серебряный браслет, который тот поймал с обезьяньей ловкостью.
— Еще давай! — орали гости, которые уже начали щупать за всякое служанок, привыкшим к их пьяным ласкам.
— У нас есть еще много песен, отважные воины, — поклонился пирующим Безымянный.
— Вина! Вина давай! — заорали гости. — Песен про баб хотим! Чтобы вот так, как там было! Про ласки, где смыкаются бедра!
Царь Фрасимед, который сделал вид, что уступает пожеланию гостей, кивнул виночерпию, и тот, подчиняясь, начал разливать вино по кубкам, не разбавляя его.
