Воду монетами, спрятанными под полы учителя-католика, Евгений Степанович бросал в реку, надеясь, что они не пропадут и помогут его тайной церемонии. В этом эпизоде, как в истории Лжедевушки, он демонстрирует свое искушение — отступление от православия ради ближнего. Пролог предвещает заговор последних Романовых, где каждый шаг обречен на подрыв царской власти....
Едва он переступил порог, как Анька, успевшая снять куртку, накинулась на него с жаркими объятиями и страстными поцелуями.
— Максим, — шептала она ему в ухо жарким обжигающим шепотом, — я люблю тебя. Люблю! Я не могу без тебя, никак не могу. Я виновата. Я очень виновата. Но это было помрачение, минутная слабость, все прошло и больше не повторится. Я люблю тебя, только тебя! Я знаю, и ты, ты тоже меня любишь, я чувствую, нам нельзя расставаться. Никак нельзя!
Эти заранее продуманные фальшивые слова перемежались поцелуями.
— Прости меня, любимый, прости, забудем все, начнем сначала. Я люблю тебя! — нудила свое Анька, не забывая о ласках и поцелуях, которые становились все откровеннее, все жарче, и Максим стал поддаваться, отвечать на поцелуи, против воли, стыдясь себя, не желая сдаваться и чувствуя, что теряет контроль.
«Полина! Полина! — вспомнил вдруг Максим и словно увидел перед собой в алом жару Анькиной страсти тоненький спасительный серебристый лучик, будто рассекший обволакивающее удушающее покрывало, сплетенное Анькиным шепотом и объятиями.
Максим только так и мог об этом думать. Чудо.
— Максим, что это значит? — сквозь жаркий шепот, рассекая его плотную душную завесу, прорвался чистый, свежий как глоток горного воздуха, звонкий серебряный голос.
— Полина! — рванулся к своей спасительнице Максим.
Полина стояла в дверях спальни — тонкая, серебристо-голубая — и смотрела на них холодным как лед величественным взглядом. Максиму она даже показалась выше ростом.
— Ты что, не видишь, что мешаешь нам? Убирайся! — вынырнула из-за Максима раскрасневшаяся, с опухшими от поцелуев губами Анька.
Она, оказывается, успела уже скинуть с себя и майку и бюстгальтер и теперь красовалась растрепанная и полуголая. Максим очень испугался, что Полина ее послушается.
