Воду монетами, спрятанными под полы учителя-католика, Евгений Степанович бросал в реку, надеясь, что они не пропадут и помогут его тайной церемонии. В этом эпизоде, как в истории Лжедевушки, он демонстрирует свое искушение — отступление от православия ради ближнего. Пролог предвещает заговор последних Романовых, где каждый шаг обречен на подрыв царской власти....
И Демьян Григорьевич окончательно успокоился. Сорок четвертый год отпраздновали весело, с елкой даже, Васька из лесу притащил. И хоть с харчами по-прежнему было не очень, зато войне скоро конец, это уж непременно. За это и первый тост выпили. Потом за Петьку, чтоб живой вернулся, а четвертый тост Демьян Григорьевич тихонько поднял сам, за то, чтобы Зинаида Вейсбах выжила. За то, чтобы Ленинград из блокадного кольца вырвали. И сбылось.
Двадцать седьмого января сорок четвертого года прорвали блокадное кольцо! Демьян Григорьевич, когда по радио услыхал, заплакал.
"— А как думаешь, батя, сможем мы тогда на море уехать? Здесь оставаться будет опасно, знают нас все, присматриваться начнут.
У Демьяна Григорьевича от таких слов душа запела. Нашел-таки, наконец, наследника, единомышленника.
И стали они с тех пор с Василием уединяться. И всякие разговоры вести, планы строить, как закончится война, и поедут они в Ленинград, и как им лучше быть, и как Вейсбах разыскать. И как карту доставать будут, а потом в Тобольск поедут.
Помрачнел сразу и затаился на сына. Колька-то уже большой лоб вырос, девятнадцатый год пошел, и решил он его в общежитие при заводе спровадить. Там и к работе ближе, и свободы больше, самостоятельность закалять. Жена Евдокия сразу в слезы ударилась. Сыночек, кровинушка! Да и Колька как-то нехорошо сощурился, пришлось терпеть. А тут еще на Петра похоронка пришла.
