На зыбком пути я родилась в середине века, наблюдая мир за дверью оконченного века. Учитель математики с пенсии не уходит из памяти, а остается частью меня — живой и горячей истории. Мое место в глиняном кружеве этого мира, где профессия не имеет времени для прошлого.
Такая фамилия — Куценко — тебе знакомая? Мне очень даже знакомая. И лицо его мне знакомое. Шоб ты знала.
Блюма победно плюхнулась на табуретку. Выложила руки на стол. А бумажку из пальцев не выпустила.
Я заметила, что она втянула в дужки часиков новую белую резинку. И узлы надежные. Крепкие. Блюма поймала мой взгляд и выше закатала рукав кофты.
— Что, он сюда приезжал? При Мише?
— Нет. Без Миши. Миша уже в армию пошел. Но у меня язык за зубами. Я — могила.
— И что ты Куценко сказала, могила?
— Ну. Сказала, что Миша в армии.
— Хорошо, Блюмочка. Хорошо. А давно он был?
— Миша только-только ушел. Больше года. Как раз прошлой осенью. В ноябре.
— А как он тебя нашел?
— Нашел и нашел. Не объяснял.
— А Мишенька про Куценко знает?
— Что знает? — Блюма сделала вид, что не понимает.
— Сама знаешь, что знает. Не придуряйся.
— Я ничего про Куценко не знаю. Видела его в лицо. И тебе прямо говорю. За что видела, за то и говорю. Собралась в Киев — скатертью дорога. Из меня не вытянешь. Я — могила.
И ничего с ней не сделаешь. Умному человеку скажи — поймет и ответит. А она и не ответит, и не поймет.
Но дело не в этом.
Попрощались с Блюмой плохо. Она, видно, жалела, что наговорила лишнего. Но я только укрепилась, что надо ехать к Шуляку.
Снова отправилась на почту. С вещами.
Позвонила.
Мирослав сам взял трубку.
Я подала голос. Он сразу узнал меня. И это через столько лет! Сразу не посчитаешь. Да. Любовь есть любовь.
— Что-то с Мишей? — испугался, конечно.
— Нет. Миша в порядке.
Телефонистка, когда соединяла, сказала, что Остер вызывает, так что я намекнула откровенно, что нахожусь в двух часах езды от Киева и могу скоро быть на такси. Средства позволяют.
Мирослав ответил коротко и ясно:
— Жду.
А дальше вот что. А дальше то, что Мирослав сильно постарел. А ведь он незначительно старше меня. Сухомятка сказывалась на лицо. Я заметила с сожалением, какой он был красивый, а за десять лет стал совсем пожилой.
К сожалению, когда собиралась к Блюме, я оделась не наилучшим образом. Поезд есть поезд, и настроение тоже. Но Мирослав на одежду не обращал внимания, а смотрел и смотрел на мое лицо и фигуру:
— Майя, правильно мне мама говорила, что ты ведьма.
Он, конечно, смеялся, но мне стало обидно.
— А ты поверил? И потому завел шашни с медсестричкой.
