На зыбком пути я родилась в середине века, наблюдая мир за дверью оконченного века. Учитель математики с пенсии не уходит из памяти, а остается частью меня — живой и горячей истории. Мое место в глиняном кружеве этого мира, где профессия не имеет времени для прошлого.
Стал прощаться:
— Я сейчас к Лене Яшковцу, это друг мой, с фронта, — объяснил в сторону Ярослава, — переночую, сто лет с ним не виделись. А к восьми часам в жилконтору, в милицию. Выписываться. У меня и открепительный талон, и все формы, какие надо. Не волнуйтесь. Спасибо за компанию.
И тут же без перерыва:
— У меня тут в чемодане, чтобы не удивлялась, госзаймы. Я часто на всю зарплату покупал, пока один был. Это вам с Мишенькой, на будущее.
И вытащил пакет, завернутый в газету. Газета развинтилась — и весь стол усыпался облигациями.
Мирослав сгреб их и серьезно запихнул опять в чемоданчик. Щелкнул замочками.
Положил руки на плечи Фимы и говорит:
— Спасибо вам, дорогой Ефим Наумович. Но мы ни в чем не нуждаемся. Правда, Майечка? А вам в дальнейшем пригодится на устройство.
Я согласно кивнула. Хоть ожидала возражений с Фиминой стороны.
Но Фима развеселился:
— Конечно, я вижу, что вам не надо. Хотел подарок преподнести. Думал-думал и придумал. Не обижайтесь.
Я вызвалась проводить Фиму до конца двора.
В голове стучало — сейчас он пойдет к Ленечке, а Ленечки нету на свете. Такой удар! Бросится к соседям — те еще неизвестно что наплетут. А у него такое состояние — без равновесия. Может снести в любую сторону.
— Знаешь, Фимочка, я тебе не говорила, а есть хорошая новость. Даже радостная. Леня женился. И отправился с женой по вербовке куда-то на Север.
— Как? А я ж не знал. Вот Ленька! Меня мутузил за женщин. И давно?
— Как ты уехал, я к нему заходила проведать, передать твою записку.
— Вот, значит, всех я задерживал. И тебя. И Леньку. Ты меня прощаешь, Майечка?
— Что за вопрос, Фимочка, прощаю сто раз.
Получилось достоверно, так как выхода у меня не было.
— А хибару пустили под огонь. Там будут что-то строить. Я ходила, смотрела. Думала их еще увидеть, а уже уехали. Мне соседи сказали во дворе. Ты рад?
— Конечно.
Фима находился во взвинченном состоянии. Но это было правильно в его положении и не вызвало у меня никаких подозрений. Если мама переписывалась с Лазарем, и Фима ничего не знал про Яшковца, значит, и Лазарю ничего не известно. Если бы знал — обязательно написал. Такое событие. Но все-таки опасность сохранялась.
