На зыбком пути я родилась в середине века, наблюдая мир за дверью оконченного века. Учитель математики с пенсии не уходит из памяти, а остается частью меня — живой и горячей истории. Мое место в глиняном кружеве этого мира, где профессия не имеет времени для прошлого.
А из тебя много чего сделать можно. При условиях, конечно. Никогда не знаешь. Моя жена делала из мацы мацедрай. И пирожки. Дети любили. А я черствый. И водой не размочишь. А размочишь — кушать не будешь. Противно потому что. И ничего из меня не сделаешь.
Я промолчала. Естественно, по дороге на выписку Фима подводил итоги своего киевского пути. Что тут можно сказать со стороны.
— Ты, Фимочка, говоришь пустое. Надо смотреть вперед.
— Да-да, Майечка, ты права. Пусть Мишенька будет счастлив. Вот в чем корень.
Так мы дошли до цели.
Сделал замечание в мою сторону:
— Что ж ты, Фимка, не удержал такую кралю?!
А Фима с улыбкой ответил:
— Она сама. Я ж ее на веревочку не посажу, сам понимаешь.
Замечание, конечно, бестактное. А смолчать, видно, не сумел ни один, ни второй.
Тут Фима, чтобы сгладить положение, спросил:
— Ты, Федя, Леньку Яшковца помнишь? Художник в кино Чапаева.
— А как же. Бедный. Допился.
— Что такое? — встрепенулся Фима.
— Так он же ж сгорел подчистую. Прямо в своей хибаре. Это ж соседний участок. Мне хлопцы рассказывали. Крутовского Сашку знаешь? Он и рассказал. На место выезжал. Поворошил утли, составил протокол и закрыл дело.
— Какое дело?
— Ясно. Пьяный пожар.
Фима дернул головой.
— И кости нашли? Ну, скелет?
— Там столько барахла — и железо, и камни, и рога — Ленька ж любил, фигурки резал. Никто особо не разбирался.
Фима смотрел на Тарасенко с пониманием, но без смысла.
Начальник заверил, что документы без задержки отправят по почте в Остер, через пару-тройку дней будут на месте, и можно прописываться.
Мы шли по улице прогулочным шагом. Я думала, как проявить свою реакцию насчет Яшковца.
Но Фима опередил:
— Видишь, Майечка. Ты ошиблась. Не уехал Леня. Сгорел. Хотя как рассудить. Может, именно уехал. Отбыл по месту постоянной прописки. И никто его уже с того места не стронет. Ни милиция, ни бабы, ни дружки приблудные. Никто.
И так спокойно констатировал, что меня мороз пробрал по нервам.
Фима в мою сторону даже не смотрел. Я сухо ответила, что у меня другие сведения. И я их уже излагала. А милиция смотрит на внешнюю сторону. Может и ошибиться.
