На зыбком пути я родилась в середине века, наблюдая мир за дверью оконченного века. Учитель математики с пенсии не уходит из памяти, а остается частью меня — живой и горячей истории. Мое место в глиняном кружеве этого мира, где профессия не имеет времени для прошлого.
Фима чувствует себя без изменений в голове, но в остальном практически здоров. Мама ходит за ним и за Гилей. Блюма нашла хорошую работу — уборщицей в столовой — и среди дня может прибегать и помогать.
Беседовали в большой комнате, где, как и когда-то, стояли два спальных места. Одно — мамы и Гили — большая кровать с шишками на спинках, и Мишенькин топчанчик. Теперь на топчанчике кое-как спала мама. На кровати — Гиля один.
Мама говорила при нем, не стесняясь. Это показало мне всю глубину ее горестного отчаяния.
Я подумала, как же Мишенька размещается во время своих летних приездов на топчане? Наверное, подставляет табуретку.
Стояла морозная зима. В доме было тепло. Печку топила Блюма — суетилась тут же, но молча, как домработница. Причем я сразу заподозрила в ее поведении какую-то нарочность. Дверь в их с Фимой каморку была открыта, чтобы циркулировало тепло, и оттуда слышался храп Фимы. Блюма несколько раз ходила переворачивать его на бок, чтобы не храпел, но безуспешно.
На стуле возле Гили лежали лекарства, порошки в белых пергаментных фантиках, микстуры и прочее, что положено в подобных случаях.
Мама махнула рукой:
— Вот. Столько грошей тратим. Без толка. Да что гроши. Вэйзмир. Отпустили бы его на тот свет. Он сам просит. Просит и просит. Просит и просит. Вэйзмир.
Мама плакала и не смотрела в Гилину сторону. Он иногда открывал глаза, вглядывался, вглядывался. И в какую-то минуту, кажется, узнал Мишу и замычал.
Мама пожаловалась, что Гиля сильно ждал Мишеньку и просил, что если потеряет дар речи к его приезду, передать Мише одно напутственное слово, Миша поймет.
Я спросила, что за слово. Мама сказала: лехаим. Хоть Гиля просил передать не при свидетелях, а лично с глазу на глаз. Значит, вроде пароля. Я тогда подумала, что Гилечка никак не желал расставаться со славным партизанским прошлым.
Миша низко опустил голову, и слезы полились из его глаз.
Потом подошел близко к Гиле.
Гиля закивал головой, как мог, еле-еле.
Миша сжал его руку и тут же отошел обратно.
Мама бросилась к кровати, стала успокаивать Гилю, чтобы он не расстраивался, что надо менять простыню.
Мы с Мишей легли на полу.
Рано утром с мамой пошли на базар, чтобы сделать значительный продуктовый запас. Я привезла деньги и хотела сама выбрать качественное питание для больного и всех с ним. Взяли санки, старые-старые, еще довоенные, Гилиных детей.
Миша и Фима спали. Блюма вместе с нами вышла из дома на работу.
