На зыбком пути я родилась в середине века, наблюдая мир за дверью оконченного века. Учитель математики с пенсии не уходит из памяти, а остается частью меня — живой и горячей истории. Мое место в глиняном кружеве этого мира, где профессия не имеет времени для прошлого.
Мы отсутствовали с мамой — дорога плюс базар — часа два. А снег падал и падал.
Когда мы пришли домой, Гиля был уже мертвый. На лице его играла застывшая улыбка.
Я сразу заметила, что подушки под его головой лежат иначе, чем раньше. Совсем иначе. И сам он лежит вроде с сильно повернутой в сторону шеей, как будто ее повернули силой. А одна подушечка, думка, вообще под кроватью. Скинута. А ведь Гиля уже много дней не шевелился, лежал колодой.
Мы переглянулись с мамой без лишних слов.
Сразу за нами пришла Блюма. Фима еще спал под действием своих успокоительных лекарств.
Миша был совсем одетый-умытый, бледнее Гили. Глаза его запали, в черных кругах. Мишенька сидел за столом и играл в дорожные шашки на маленькой намагниченной доске. Каждая шашечка отрывалась с трудом, но легко прикипала к новому месту.
Мы все молчали и переводили взгляд с Гили на Мишу.
Миша первый нарушил тишину:
— Гиля Мельник умер."
"Только потом начался женский плач. Фима понял что-то страшное и тоже заплакал со сна. Я зарыдала от жалости, растерянности и неизвестности, которая накрыла меня с ног до головы.
Миша довел партию до конца, аккуратно собрал шашки и захлопнул коробочку.
Послали телеграмму Лазарю. Он приехал вместе с Хасей за час до похорон. Со мной они демонстративно не разговаривали, но Хася сделала исключение на минуту и вывалила на меня наболевшее за десять лет.
Из встречи с ними я вынесла главную мысль обвинения: я довела Фиму, бросила сына на произвол с третьим мужем, сама нигде не работаю и люблю только себя, свою фигуру и свое лицо.
Но сейчас не об этом.
Миша вел себя мужественно. Утешал Фаню и Блюму. Опекал Фиму.
Похоронили Гилю на старом еврейском кладбище. Неожиданно для меня молитву прочитал Миша. Мама, Блюма и Фима повторяли за ним. Миша торжественно раскачивался взад-вперед, как будто читал кадиш всю жизнь без перерыва. И никто не удивился. Кроме меня.
В поезде мы молчали. Миша смотрел в окно. Он только сказал:
— Летом поеду в Киев. К отцу. Потом к бабушке.
Я не перечила, хоть лето предназначалось для подготовки к экзаменам в институт.
Причем надо отметить, что Миша не спросил у меня, по какому адресу надо ехать к Мирославу в Киев. Я поняла, что он знал без меня. И, может быть, бывал летом без моего ведома. Теперь из Остра ходит автобус, и попуток хоть отбавляй. Не говоря про речной транспорт.
Больше мы к вопросу не возвращались.
Дома я закрутилась. Эллочка в садике часто болела и больше сидела со мной дома.
