В детстве я провел последние дни перед отправкой в тюрьму своего друга-бывшего напарника по миссии, пока мы вместе проходили время в скромном доме моего дяди. Теперь его ждет исправительный дом на западе страны, и лишь несколько часов до этого момента — как прекрасная четверка, оставшаяся навеки в памяти....
Я очень давно не испытывал такой радости, как в те краденые минуты, которые проводил с ней. Я понял, что мне никто не нужен, кроме нее; время, когда я отвозил Дюка в дом Кевина, было самым счастливым за весь день. Возможно, у меня разыгралось воображение, не знаю, но мне казалось, что она старается немного побыть со мной наедине. Если Кевин делал упражнения на террасе, она уводила меня на кухню. Если он был на кухне, готовил себе протеиновые коктейли или мариновал стейки, она вела меня на террасу.
Однажды, испугавшись, что мои хитрости выплывут наружу, я отослал Дюка домой.
— Тебе нельзя оставаться, — сказал я, гладя его по голове. — Боюсь, они заподозрят неладное. Тебе нужно вернуться домой.
Он понурил голову, всем своим видом изобразил печаль и улегся на крыльце, повесив уши.
В тот день я почти не работал. Мне не хватало присутствия Дюка. Он был мне нужен, мне нужно было слышать, как он грызет пластиковые игрушки или посапывает на диване.
Вечером Лео пришел ко мне играть в шахматы и тут же заметил мой жуткий вид.
— Кто-нибудь умер? — спросил он, когда я открыл дверь.
— Я сегодня не виделся с Дюком.
— Он не пришел?
— Пришел, но я его отослал назад.
Он с любопытством уставился на меня:
— Вы, случайно, головой не стукались в последнее время?
Назавтра, когда в шесть утра раздался лай Дюка, я угостил его отборным мясом. Мне надо было сходить на почту, и я взял его с собой. Потом не удержался и погулял с ним по городу: сводил его к парикмахеру и вместе с ним зашел в свою любимую забегаловку съесть фисташковое мороженое ручной работы.
