Автор
Лицо худое с острыми скулами отражает внутренний конфликт души и сердца. Волк на лесной поляне — так он двигается по своеме пространство, всегда готовый к неожиданности. Кровавые щит и железные колцем покрытая рубашка плотно облегают его широкие плечи, а кожаные портки корректируют форму ног до самых твердых железных ботинок....
– Вы все с мудрецами да с умными книгами, а мне с таким дерьмом приходится… У вас одни избранные, философы да мудрецы, а просто народ, какого бы племени он ни был, не бывает только из чистеньких да умненьких! Но у меня нет другого народа! Как нет у Оттона или у Василия.
Монах порывался что-то возразить, Борис положил тяжелую ладонь ему на плечо. Глаза волхва неотрывно смотрели в искаженное мукой лицо князя. Голос стал предостерегающим:
– Княже, опомнись! Мы лишь себя поднимаем из невежества, а ты весь народ тащишь! Не тот велик, кто сам взобрался на вершину, а тот, кто других поднял!
Владимир горько стукнул кулаком по столу:
– Если бы поднял…
– Не все сразу.
Владимир уронил голову на руки:
– Если бы ты знал, как трудно, оказывается, князю… Да не править! Это легче пареной репы.
Борис повторил с нажимом, голос его тоже дрожал от внутренней боли:
– Других людей нет! Разве что в вирии, но туда берут лишь того, кто старается строить такое же царство и на земле. Тащи эту ношу, княже! Никто из нас не сможет, даже сделай нас прямо сейчас королями. А ты можешь. Ты здоровый как бык, ты жестокий, ты… сможешь.
Владимир в недоумении смотрел подозрительно, и Борис, спохватившись, напомнил себе, как часто великий князь теперь видит подвохи.
– Святым?
– Был Рюрик Боевой Топор, Олег Вещий, Игорь Старый, Ольга Прекраса, Святослав Неистовый… А ты, сознательно отдавший жизнь черной работе строителя, остающийся в безвестности и неблагодарности, хотя мог бы прожить красивую жизнь мыслителя, разве не достоин благодарности потомства?
– Ну-ну, – буркнул Владимир, – я еще жизнь не отдал.
Оставив Бориса и трепещущего монаха, дурень так ничего и не понял, он ушел к себе, долго сидел в одиночестве, невидяще смотрел на стену с оружием. Сувор принес ужин, а к нему неизменную чашку кавы. Трапезовалось без охоты, мысли были далеко.
