Автор
В Колечке с бирюзой читатель погружается в мир отчаяния и жестокости, где боль становится необъятной и запертой в стене тьмы. Сцены физического насилия и отчаянного страдания переплетаются с глубинными умственными муками, создавая атмосферу жестокого пленения, где все кажется конечным....
— Как думаешь, сладится у них?
— Не очень мне это нравится, — вздохнул Лацкарт. — У девочки жених есть. Как бы не наломала дров сгоряча. С тем-то ей будет спокойнее, а с Карташовым это вряд ли получится. Размах крыльев у него широкий, тщеславия и самомнения — не приведи Господь! Сломает девчонке жизнь, как пить дать, сломает! А мне ее жалко! Головенка у нее светлая, да и со временем станет настоящей красавицей…
— Нет, вы только посмотрите на этого мудреца! — воскликнул с досадой Семен Семенович и стукнул по столу кулаком.
Лацкарт рассмеялся:
— Не забыл. И как позднее он мне по роже врезал, помню. Вполне и пристрелить мог, только ординарец вмешался, пистолет у него из руки выбил…
— Слушай, Яшка, давай выпьем за то, что уже почти сорок лет в одном окопе небо коптим и за одно дело страдаем. — Герасимов весело подмигнул своему начальнику и с видом опытного заговорщика прошептал: — У меня в столе полбутылки коньяка застоялось, как бы не скис, родимый! — Разлив по мензуркам коньяк, Герасимов вгляделся в янтарную жидкость.
Герасимов залпом выпил коньяк. Лацкарт последовал его примеру, крякнул, отставил в сторону мензурку и тоже достал сигарету. Потом насмешливо посмотрел на друга:
— Почему же ты не решился отбить ее у командира, кто тебе мешал? — Лацкарт пожал в недоумении плечами.
— Да любила она тебя, старый ты черт, неужели не понятно? И до сих пор любит! — Герасимов улыбнулся и вновь наполнил мензурки коньяком.
