Офицер выдвинул троих солдат на сто метров вперед для разведки прохода, позволяя колонне подтянуться отстающим. Солдаты скрывались за валуном, прячашься среди камней и скал, когда Беркут кричит по-немецки, ожидая ответа дозорных. Вокруг царит тишина, развеиваемая лишь шелестом ветра между камнями....
— Человек, поведавший тебе о казни, видел его?
— Только издали. Высокого роста, широкоплечий…
— Впрочем, и так ясно, что на эту библейскую казнь мог решиться только один человек — гауптштурмфюрер фон Штубер. Только он мог заставить человека сколотить крест и прибить его к виселице, чтобы затем распять на нем.
— Но ведь Штубера я прикончил. Еще тогда, во время боя на дороге. Мы же всю эту колонну…
— Однако трое остались живыми. Среди них и Штубер.
— Его машину разнесло гранатой, лейтенант! — Крамарчук так и не смог привыкнуть к его новому званию и часто называл, как и прежде, — «лейтенантом».
— Меня тоже и расстреливали, и всякими прочими методами убивали. Притом не раз. Так что из этого еще ничего не следует. Но интуиция подсказывает: это Штубер. И нам еще не раз придется столкнуться с ним.
— Так дашь ты мне троих гайдуков? Хотя бы троих…
— Не дам. Штубер только и ждет, когда партизаны сломя голову бросятся еще раз поджигать эту распроклятую виселицу. А кресты для распятий у него всегда найдутся.
— Значит, милосердно простим им, что ли?! — изумленно уставился на него Крамарчук.
Капитан молча выдержал взгляд Николая, и по лицу его скользнула холодная ожесточенная улыбка.
— Как бы тебе это понежнее объяснить, сержант? Война — она, конечно, вся замешана на яростной люти, как на кровавых дрожжах. Но, даже круто замешанная на этой самой люти-ненависти, она не терпит и никогда не прощает слепой мести. Мстить и в ярости гибнуть при этом мы уже научились.
— Завтра тебе прикажут двигаться к линии фронта. Или вырвут из подольских лесов ночным партизанским самолетом. И тогда тебе уже будет, как любит выражаться наш пан поручик-генералиссимус всех европейских армий Мазовецкий, вшистко едно: кого здесь уже распяли, а кого еще только собираются.
— Приказать могут еще сегодня.
— Я-то думаю, с чего это ты вдруг, словно апостол Павел, не говоришь, а изрекаешь: «Забудь все, что видел… Война не терпит мести…»
— Слепой мести она не терпит, Крамарчук, слепой.
Радист развернул передатчик прямо у входа в землянку, в вымощенном хвойными ветками и шинелями пулеметном гнезде.
