Офицер выдвинул троих солдат на сто метров вперед для разведки прохода, позволяя колонне подтянуться отстающим. Солдаты скрывались за валуном, прячашься среди камней и скал, когда Беркут кричит по-немецки, ожидая ответа дозорных. Вокруг царит тишина, развеиваемая лишь шелестом ветра между камнями....
Прежде чем пройти в кабину, пилот пересчитал пассажиров и остался доволен: лишних не оказалось, а значит, машина не перегружена. Ну а кто там и вместо кого летел, это его не интересовало.
Беркут посмотрел в проем все еще не закрытой дверцы самолета и передернул плечами. То, что с ним сейчас происходило, похоже было на сон: он летит на Большую землю! Впервые за много месяцев он окажется на территории, которая не оккупирована врагом! Подумать только, не оккупирована!
Капитан вдруг поймал себя на том, что уже даже не представляет, как она может выглядеть, эта самая «неоккупированная» земля.
А еще он вспомнил Анну, вспомнил свой дот, ребят, которые навечно остались замурованными в его подземельях; медсестру Кристич и, конечно же, сержанта Крамарчука…
«Стоп, сержант Крамарчук здесь, рядом с тобой!» — напомнил себе Беркут, и, поражаясь этому «открытию», отчаянно повертел головой. Что ни говори, а Крамарчук оставался последним из бойцов гарнизона дота «Беркут», последним из тех, кто еще способен был соединять его нынешнюю жизнь с жизнью «дота смертников» лета сорок первого.
29
Подбитую, уже потерявшую высоту машину летчик все же сумел посадить на полоске равнины, левый край которой был увенчан холмистым рубцом поля, а правый, буквально в десяти метрах от крыла самолета, обрублен высоким крутым склоном, почти отвесно уходящим к затерявшейся в глубине широкого каньона речушке. Пилот приземлил ее с умолкшим мотором, кое-как спланировав, и в последнюю минуту каким-то чудом даже смог отвернуть нос от крутизны, потому что, если бы ему не удалось сделать этого, обломки самолета вместе с телами экипажа и восьми пассажиров валялись бы сейчас где-нибудь в глубине ущелья.
"Уже ощутив себя вернувшимся с небес, все прилетевшие еще несколько минут сидели в темном чреве самолета и чего-то ждали, прислушиваясь к странной гнетущей тишине, прочно сковавшей умолкнувшую машину. Никто не решался ни заговорить, ни двинуться с места, словно все еще не верили, что самолет цел, а каждый из них жив.
Неизвестно, сколько продолжалось бы это тягостное оцепенение, если бы в салоне не загорелось аварийное освещение и не открылась дверца пилотской кабины. Эта дверца показалась Громову воротами потустороннего мира, у которых он задержался лишь по воле счастливого случая.
— Нас подбили, — дрожащим голосом произнес тот, первый из экипажа, кто появился в проеме.
