Офицер выдвинул троих солдат на сто метров вперед для разведки прохода, позволяя колонне подтянуться отстающим. Солдаты скрывались за валуном, прячашься среди камней и скал, когда Беркут кричит по-немецки, ожидая ответа дозорных. Вокруг царит тишина, развеиваемая лишь шелестом ветра между камнями....
— Семья знала бы, что пал смертью героя, а не смертью предателя.
— Теперь я тоже считаю, что лучше бы тогда, сразу, от рук фашистов. Но ведь не добили же, бросили на холмике. Мол, черт с тобой: не подохнешь, так выживешь. То ли грех на душу брать не захотели, то ли специально, чтоб еще помучился. А старушка-благодетельница выходила. Откуда взялась и почему рискнула, хотя за это её запросто могли повесить. Потом был лагерь военнопленных. Ну а дальше… Дальше сам знаешь.
На сей раз Беркут промолчал. И полицай тоже умолк, понимая, что уже в который раз решается его судьба.
— Ну что, кажется, всё, исповедался? — нарушил это панихидное молчание сержант Крамарчук и вопросительно взглянул на Беркута. — Пора и свечи зажигать.
— Позволь все-таки помолиться над могилкой, — попросил полицай, вновь обращаясь к Беркуту. Чувствовал, что просить о снисхождении Крамарчука бессмысленно. — Хоть недолго, пять минут. Месяц не проведывал, все некогда было.
Беркут и Крамарчук переглянулись.
— Хватит жалостить меня, — зло ухмыльнулся Крамарчук.
— Может, все-таки позволим? — не очень охотно предложил Беркут. Однако Крамарчук решительно покачал головой.
— Ты, командир, ступай. Ступай-ступай, я тут сам с ним. Я «жалостливый».
— Отставить! — вдруг обрел твердость голос капитана. — Уговорил, страдалец могильный, иди, молись, — разрешил он полицаю. А немного поколебавшись, вдруг спросил: — Неужели по-настоящему молиться умеешь?
— Умею. Верующие мы были, весь род наш.
— Счастливый человек. А я вот — ни одной. Иногда стоило бы, так ведь? Ну, иди-иди… Не могу я тебя… у могилы матери. Даже тебя, продажного полицая… — Повернулся и пошел к могиле Марии.
Глядя ему вслед, Крамарчук недоуменно пожал плечами, разочарованно сплюнул и еще раз ткнул стволом в подбородок перепуганного полицая.
— Хрен с тобой, живи, коль уж сам Беркут тебя помиловал. Но о моей душе тоже замолви, понял? Только не забудь, — разрядил винтовку, патроны положил в карман, а оружие забросил на опушку леса.
— Помолюсь, обязательно помолюсь.
— Однако ветка, вон та, видишь — все еще твоя. Запомни ее, потому что она тебя все равно не минует.
— Спасибо вам, служивые. Тоже кому-нибудь жизнь спасу, если случай представится.
— Не представится. Такому, как ты, полицаюге, не до жалости людской."
"— Теперь все будет по-иному, — словно заклинание проговорил полицай.
