В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Я не стал поправлять, ведь Моцарта звали Вольфганг.
– Это тот самый обер-лейтенант Риттер! – вставил Сосновский. – Вот ведь паршивец, он еще и культурными ценностями решил приторговать! А вообще-то это мысль!
– Ты о чем, Михаил? – не понял я.
– Да так, идейки есть. Еще не оформившиеся в голове, – ответил Сосновский и улегся на солому, заложив руки за голову.
– Ну ничего, служитель музыки, – я похлопал Пашкевича по плечу. – Выберемся! Не переживай. И скрипки твои выручим. Ты расскажи, как ты в музыканты-то пошел? Таланты проснулись или наследственное это у тебя?
– Наследственное, – оживился Алексей.
Пашкевич был оперным музыкантом. Четыре его оперы в жанре комической оперы были поставлены в этом придворном театре. Он даже писал оперы на тексты императрицы Екатерины Второй. Пашкевич был очень известен и при дворе, и вообще в Петербурге. Его знали все, и все почитали как гениального музыканта, композитора. Он десять лет проработал при дворе, и из второго «бального» оркестра его перевели в первый и присвоили звание камер-музыканта.
– Так иногда кончают жизнь и не только великие, – усмехнулся я. – Неблагодарность тех, от кого зависит наша судьба, – явление частое.
– Вы это о ком? – насторожился Пашкевич.
– Это я вообще. Философствую, – пояснил я и решил перевести разговор на другую тему. Менее щекотливую.
