В темноте квартиры нестерпимая синева скулы призывала к тихому уходу. Вой Орешникова заставлял задуматься: через окно или попросту выброситься? Отчаяние и безвыходность пронизывали пространство, будоража воображение героини.
Истосковавшееся по его рукам, оно радостно отзывалось на каждое, даже такое грубое, движение, на самую маленькую ласку.
Кот между тем, полностью оправдывая свое прозвище, прихватил зубами ее шею, одновременно сдергивая трусики, и резко, одним движением, насаживая глухо вскрикнувшую Кет на себя."
"- Сука! Тварь похотливая! Течешь, да? Бл*… - рычал он ей в шею, кусая больно и зло, жестко двигаясь в ней, вдавливая в стену кабинки, сжимая пальцы на горле. Кет чувствовала себя до такой степени беспомощной, невозможно слабой и зависимой, что совершенно потеряла всякую волю к сопротивлению.
Она так скучала, так переживала за него. Так ждала. И теперь готова была к нему любому, даже такому жесткому, жестокому по непонятной для нее пока причине.
Ее Кот продолжал грубо рычать и терзать шею болезненными поцелуями, сжимать горло до синяков, и врываться в ее тело в дикой попытке подчинения.
А Кет умирала от нежности. От необходимости в нем. От радости, что он с ней наконец-то!
И когда Василий задвигался совсем уже жестоко, Кет смогла повернуть к нему лицо и встретиться с обветренными искусанными губами.
И Кот, поймав ее спазмы, выругался еще грязнее, чем до этого, и улетел в бездну следом за ней, сжав сильнее застонавшую от боли и удовольствия девушку.
Рывком вышел, застегнул джинсы, развернул к себе, приподнял за подбородок.
Кет смотрела в его яростные глаза, и слезы текли по щекам.
И она не могла сказать, отчего плачет. От боли? Удовольствия? Унижения? Счастья?
Он смотрел на нее какое-то время, а затем все так же не глядя, нажал кнопку, заставляя лифт ехать дальше.
- Ладно, бл*. Потом поговорим.