В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
За какое дело бы ни взялся ты — воевать ли, детей ли учить — они с тобой. И старший среди них — твой брат, который и света не видел еще, и имени которому пока нет.
— О чем ты говоришь, маменька? — испугался Андрей.
Трамвай покатился по кольцу и, осыпая землю огнем, загрохотал к остановке.
— Говорю, о чем мне известно, что открылось, — твердо проговорила мать Мелитина. — Ты же слушай… Весь Род над тобою собрался. Те, кто жил, и те, кто не жил. И горе им всем, когда ты не ведаешь, что творишь, но радость, если на путь встал.
— У меня же есть дети, маменька! — взволновался Андрей. — Иван, Петр, Люба… Я тебе все-все расскажу!
— Хорошо, сынок, что есть дети, — перебила мать Мелитина, будто ей было и неинтересно знать о внуках своих. — Но есть и ты! Ты старший нынче на земле. Дети твои и внуки за тобой пойдут. А потому держать тебе ответ перед теми, кто за тобой, и перед теми, кто еще не родился.
— Знаю, маменька! — закричал Андреи сквозь трамвайный грохот. — Я знаю теперь, кто я! Знаю! Я заложник! Заложник, маменька! За всех, кто был и будет. За Оленьку, за брата, за детей. И за тебя! И пока я в заложниках, с вами ничего не случится. Мне хорошо, маменька! — Он засмеялся. — Вот они, мои Леса! А я искал, искал… И до смерти останусь заложником! Не отнимут! Не лишат!
— Я рада, рада, что утешилась душа твоя! — призналась мать Мелитина.
То ли не расслышат! Андрей, то ли хотел еще что-то спросить — иссохшие его пальцы ловили руки матери, а в глазах стояла печальная надежда, — однако не успел. Трамвай резко затормозил, и покореженная людьми дверь отворилась, обнажив темное чрево вагона. Сенбернар бился у самых ног, будто хотел оттолкнуть мать от сына.
— Чего, приглашения ждете? — окликнула их кондукторша с брезентовой денежной сумкой на впалой груди.
— Идем, мама! — позвал Андрей и, наконец, поймав руку матери, повлек ее за собой.
Андрей подсадил ее на площадку, и в этот миг сенбернар сделал прыжок и очутился возле кондукторши. Та испуганно отпрянула, и билетная катушка, вылетев из руки, покатилась, разматываясь, по вагону. Андрей наклонился за ней, однако катушка убегала из рук, словно живая.
— Хулиганство! — опомнившись, закричала кондукторша.
