Ночью шел дождь, грунтовая дорога раскисла и стала неспускающейся под тяжестью повозки. Внутри ворохом лежали мужики: молодой крепко держал вожжи, старший развалился на соломе, обтянутой брезентом. Оба в черной полицейской униформе, с росчерками «Полиция» на рукавах. Старший зажигает самокрутку. Винтовки у ног. Впереди мрачный лес и неясная дымка — Красные туманы Полесья уже проникают в сознание путников....
Я уж не говорю о дантисте. Ты видел, как они были одеты, когда Кузьмич их привез? Костюмы, платья дорогие у Годмана, жены и детей. Это потом Кузьма Кузьмич их переодел, а когда приехали, что ты, прямо как помещики заявились в родовое гнездо.
Буганов выбросил в грязь окурок и спросил:
— Ты что, Никола, завидуешь им?
— Еще чего. Кто же мертвякам завидует?
— Они еще живы.
— Все одно мертвяки, раз вовремя не ушли на восток, хотя такая возможность у них была. Вон из Гороша сколько евреев свалило. Весь вокзал был занят ими не один день.
— Это ты у них спроси. Не уехали — пусть на свою тупость пеняют.
— Евдоким Нилыч, ведь немцы порешат евреев, так?
— Ну, порешат, и чего?
— В общем, каратели грохнут евреев и все их добро заберут. Я очень сомневаюсь в том, что золото и другие ценности, припрятанные Годманом, попадут в казну районной управы.
Буганов внимательно посмотрел на Шмарова и спросил:
— Ты сам надумал грабануть евреев или, может, Фома Болотов тебя на это толкает?
Шмаров сдвинул кепку на затылок и заявил:
— А если и Фома? Так даже лучше. Он грабанет, а мы его повяжем или пристрелим при попытке к бегству. И получится, Евдоким Нилыч, что бывший зэк вернулся в деревню и обобрал евреев.
Старший полицейский усмехнулся и сказал:
— Смотрю, в глазах огонь загорелся. Ты и без меня все уже решил."
"— Может, и решил, но без твоего разрешения на дело не пойду. Велишь мне выбросить из головы эту затею — будет по-твоему.
