Ночью шел дождь, грунтовая дорога раскисла и стала неспускающейся под тяжестью повозки. Внутри ворохом лежали мужики: молодой крепко держал вожжи, старший развалился на соломе, обтянутой брезентом. Оба в черной полицейской униформе, с росчерками «Полиция» на рукавах. Старший зажигает самокрутку. Винтовки у ног. Впереди мрачный лес и неясная дымка — Красные туманы Полесья уже проникают в сознание путников....
Только Фому уже не остановить. Он сдуру может и порезать евреев, ему это раз плюнуть. Немцы заявятся, а казнить прилюдно и некого. Думаешь, простят нам это? Да начальник полиции Калач на нас отыграется, чтобы выслужиться перед бургомистром и комендантом. Глядишь, и к стенке поставит. Или того не может быть?
Буганов свернул очередную самокрутку, ненадолго задумался, потом проговорил:
— А ты, Никола, умней, чем я думал. Чего же ты в колхозе при Советах не поднялся, а все в коровнике навоз чистил? С твоей башкой можно было и в начальство пробиться.
— То раньше было, нынче другое время. При Советах колосок с поля возьмешь — и в лагерь загремишь, а сейчас воля, свобода. Так чего ты по делу скажешь? А то скоро уже и райцентр.
Буганов глубоко затянулся и сказал:
— Ладно, согласный я. Но только все на тебе. Я ни при чем. Сам с Фомой все решишь, да так, чтобы евреи живы остались.
Щербатая физиономия Шмарова расплылась в довольной ухмылке.
— Не сомневайся, Евдоким Нилыч, все будет как надо.
— Ты озаботься, чтобы саквояж не нашли, если повальный обыск устроят. Про него наверняка не только вы с Фомой знаете.
— Спрячу так, что ни одна собака не найдет. Я недавно сортир переставил, старая яма уже заполнилась дерьмом до отказа. Вот в нее и затолкаю саквояж. Кто в ней копаться станет? Даже если и штырем тыкать будут, все равно не найдут. На самое дно затолкаю.
Буганов сплюнул и заявил:
— О таких подробностях мог бы и не говорить.
— Так я для того, чтобы ты спокоен был.
— Ценю. Но учти, делить добро позже будем так: две трети мне, одну — тебе.
— С чего так-то?
— А с того, что я начальник. Либо так, либо никак. А Фому я арестую к чертовой матери по приезде в деревню.
Шмаров подумал и кивнул.
— Лады. Пусть так.
— Все, веди лошадь к церкви. Там встанешь и ждать меня будешь.
— А разве в управу не поедем?
— Ты делай то, что тебе сказано, Никола. Вот станешь вместо меня, тогда будешь начальствовать, а сейчас исполняй приказ.
— Ладно. К церкви, так к церкви. Только неудобно там.
— Со стороны алтаря встанешь. Колодец рядом, клячу напоишь.
— Слушаюсь!
Шмаров подогнал повозку к церкви, в которой в советские времена был склад зерна. Буганов слез с телеги, навесил на плечо винтовку, пошел по улице Береговой, ведущей к реке, у крайнего подворья остановился, осмотрелся. Во дворе вроде никого.
И вдруг сзади раздался голос:
— Ты опоздал, Евдоким.
Буганов резко обернулся.
