В тихом царстве бордюров и деревьев, где воздух нежнее хрусталя, двое летчиков встречаются за крепким напитком в поисках подлинной связи. Мощный голос первого, как грохот молнии, осклабясь и смеясь над людьми, разбивает тишину, а второй лишь слушает, словно пропуская через себя беседу, полную загадок и страха....
Он одновременно слушал и выступавших, и шепот девушек, сидевших по обе стороны от него.
– Вот видите, а вы говорили, что мы зря акцию затеяли и ничего у нас не получится. А вот отступил же Радьков.
– Всех задержанных выпустил. Даже на конференцию нас пропустили. Ему, наверное, отмашку из Кремля дали наконец-то. Скорей бы уже по голове ему оттуда дали.
– Плохо вы, девочки, знаете эту публику, – ответил Ларин.
– Не хуже вашего. И Бекетов наконец-то строительство дороги свернул. Даже строительную технику всю с полотна вывез.
– Еще неизвестно, чем все кончится.
Андрею нравились эти наивные девушки, уверенные, что в жизни страны многое зависит от них. На самом же деле на них людям типа Радькова было глубоко плевать. Все акции протеста были для него чем-то вроде комариных укусов для слона – неприятно, но абсолютно терпимо. Во всем он привык сверяться только с ветрами, дувшими из Москвы. А там у него тоже были братья по разуму в высших коридорах власти, с которыми он исправно делился вырванными совместными усилиями из федерального бюджета средствами.
Дискуссия разворачивалась нешуточная. Противники прокладки трассы через заповедник находились в явном большинстве, и никто им почему-то рот не затыкал. На стенд вывесили альтернативные проекты, приводились весомые аргументы в их пользу. Бекетов и проектировщики отбивались вяло. Осторожно заявляли, что на проектирование уже затрачены большие государственные деньги, произведены подготовительные работы.
– Я сам родился в деревне, природу люблю и уважаю, – вещал Радьков в микрофон.
– Урод, – прошептала одна из девушек рядом с Лариным.
– Я бы сказала более точно, но не хочу ругаться матом, – поддержала ее подружка.
Андрей по большому счету просто ждал, когда закончится конференция, ведь Радьков обещал принять его, как только освободится; однако дискуссия продолжалась, и не было видно ей ни конца, ни края.
