Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
Мне больше нечего бояться. Мы все умрем. И лучше сгинуть, добиваясь мечты, чем бессмысленно дряхлеть, ни на что не надеясь. Мы все умрем. Но второй путь не только длиннее, он еще и муторнее.
– Ты собираешься сражаться против своего рода?
– Отныне я принадлежу другому роду, старик. Меня проиграли.
– Погибнет много сир-тя, несчастная! Ты подумала об этом?
– Мы ищем славной смерти, старик, – пожала плечами Митаюки. – Горе тем, кто не готов умереть за свою землю. Горе тем, кто не готов за нее убивать.
– Ты обезумела от страданий, несчастная, – в ужасе покачал головой мудрый Телейбе. – Ты не ведаешь, что творишь!
– Может быть, – согласилась юная шаманка. – Но у меня есть путь, и я не боюсь на нем сгинуть. Еще никогда в жизни у меня на душе не было так легко и спокойно, старик! Мне больше нечего бояться!
Утром работа закипела снова. Часть казаков дотесывала доски, другая – сверлила коловоротами отверстия в коротких заготовках, складывала их в коробки, соединяла, вбивая деревянные штыри.
– Коряво, но крепко, – оценил работу Ондрейко Усов, почесывая в затылке. – Одно слово – ношвы. Теперь законопатить, просмолить – и лет десять по рекам плавать можно.
За неимением у дикарей пакли казаки ножами ободрали шерсть со всех меховых шкур, что нашли в селении, и забили щели именно ею, сперва щедро вымочив в набравшейся из надрезов живице:
– На первое время сойдет, а потом смолы перегоним!
Из оставшихся дощатых обрезков вытесали весла.
Дозорные с луками сидели в шатрах неподалеку от брода с самого первого дня, но теперь к ним присоединились больше половины казаков, занятых ранее изготовлением лодок.
