Автор
Сверкающий мрак ночи и яркое пламя огня составляют фон для ночной трагедии: Ева, муж Евы, и Маша, жена его сына Ярика, объясняют в суде, как исчезли их семьи. Взоры молодых людей пронзительно встретились в последний раз - Кричи громче! — вырывается из глубины сердца каждого из них, перед тем как все затихло навеки....
Для наглядности еще и пальцем в лампочку тычет.
– Неученье.
– Что?
– Ученье – свет, неученье – тьма. Играем?
– Нет, – указательный палец заменяет средний. Это уже точно мне. Не лампочке. – Ты меня обидел.
– Пиздец, какие мы нежные. Избалованные, млять.
– Придержи свое мнение… – Закончить ей не даю. Поймав запястье, притягиваю вниз, пока на колени мне не приземляется. – Козел… Я ударилась.
– Тихо посиди, – свободной рукой сигарету выбрасываю и, скашивая губы, выдыхаю последнюю порцию никотина. – Сейчас тебе кое-что расскажу.
– Что, блин?
– Басню Крылова!
Кумарит, когда она как ёрш.
– Ты ни одной не знаешь!
– Проверим? – ехидно усмехаюсь только потому, что она делает то же.
– Ну-ну. Угу.
– А поконкретнее?
– Мм-м?
– У тебя язык от вранья распух?
– Мой язык… – начинает святоша интригующим тоном.
– Твой язык?
– В нормальном состоянии. И я никогда не вру.
– Только это и делаешь!
– Ах ты… – не отыскав достаточное количество веских слов, скорчив вредную мордаху, вываливает язык, как аргумент.
Бросаюсь вперед и прихватываю его губами. Контакт между нами длится жалкие секунды, однако этого хватает, чтобы произошел обмен жидкостями. А дальше реакции несутся, как колесо с горы. Все врожденные и приобретенные рефлексы запускаются и шандарахают по самообладанию.
– Меня нельзя целовать, – шепчет медленно Маруся и облизывается.
Я ее вкус тоже ощущаю.
Мне голодно. Так дико голодно, что я не могу держаться. Как зверь, лизнувший кусок свежайшего мяса. Ты ему сто раз скажи «нельзя»… Он убитым рискует быть, но сорвется.
Святоша же… Смотрим друг другу в глаза и практически одновременно навстречу устремляемся. Срать на свет даже ей. А уж мне… Сталкиваемся и сразу же жадно сосаться принимаемся. Со слюнями, неосторожными укусами и прочими вытекающими.
Руками ее не трогаю, опасаясь, что именно это отрезвит и врубит внутри Маруси пресловутую красную лампочку. Лишь запястья держу, пока сама дергаться не начинает, порываясь и так и сяк забросить руки мне за шею. Помогаю, не отпуская.
И, мать вашу, ошибаюсь.
Все ее действия вмиг замедляются. Не жду, когда отстранится. Первым ее отталкиваю. Не потому, что обидеть хочу. Чтобы не успела убежать.
Отодвигаю ее и тотчас фиксирую рукой затылок. Физически отвернуться не сможет. Вынуждена смотреть мне в лицо.
– Я тебя трахал. Слышишь, Маруся? Смотри в глаза, – выдаю на эмоциях жестко и громко. – Смотри и слушай. Я. Тебя. Трахал.
