Автор
Сверкающий мрак ночи и яркое пламя огня составляют фон для ночной трагедии: Ева, муж Евы, и Маша, жена его сына Ярика, объясняют в суде, как исчезли их семьи. Взоры молодых людей пронзительно встретились в последний раз - Кричи громче! — вырывается из глубины сердца каждого из них, перед тем как все затихло навеки....
Вот только из-за смещения наших тел это долбаное ложе прогибается, и я, право слово, нехотя на Машку наваливаюсь.
И тут-то… Мириада звезд такая несется, словно на ковре-самолете в Бангладеш слетал!
Я понимаю, что продолжения не будет… Понимаю… Шутки шутками, но Машку трахать нельзя. Сука… Мне даже думать о таком не велено. И тем более такими словами, потому что… Это ведь Маруся Титова, мать ее…
– Ярик… – сдергиваю себя с кровати быстрее, чем она успевает закончить. – Ты куда?
Замираю в темноте.
Куда тут двинуться? Опускаюсь на Машкину постель.
– Напомни, святоша, на какой букве закончили? – стараюсь, чтобы голос звучал легко, мол, мне чрезвычайно весело.
– Я сказала: Люксембург… – растерянно тянет «сеструля»."
"Кодовое слово, черт возьми!
– Гамбург, – оживает мозг.
Запах ее все еще стоит в легких, но хоть тактильный контакт разорван.
– Гётеборг!
Что, блин? Ладно…
– Гонконг.
– Грюнберг!
– Ты решила меня выбесить этой буквой? – шиплю в темноту.
– Разорви, – и хихикает, зараза. – Вспомни с другим окончанием.
Напрягаюсь сильнее, чем на экзамене по географии, и выдаю победно:
– Грозный!
– Йёнчёпинг! – орет Машка на весь бункер и вовсю хохочет.
– Я тебя сейчас… – выдыхаю вкрадчиво, больше для себя, прежде чем подорваться на ноги.
Когда хватаю ее на руки, она от неожиданности визжит, как потерпевшая.
– Ярик, дурак, блин, – возмущается дребезжащим голоском. – Здесь же темно и страшно… Я испугалась!
Подбрасывая в темноте, ржу, когда она вновь орет.
– Трусы хоть сухие?
– Пошел ты в жопу!
– Не ответишь, сам проверю.
Двигаю ладонью по задней поверхности ее бедра вверх, целюсь к развилке ног. Машка вдруг вместо того, чтобы визжать и извиваться, резко цепенеет. Кажется, что и дышать перестает. Я так точно… Веду выше и выше. Ощущая округлость ягодицы, глаза прикрываю. Сдвигаю ладонь внутрь… Слышу, с каким надрывным шумом задержанное дыхание из груди вырывается.
– Маньяк… Извращенец… Озабоченный придурок! Немедленно отпусти меня, козел!
Я смеюсь ровно до момента, когда она впивается зубами мне в спину. Рычу от боли и злости. Проворачиваю ее, но скинуть на кровать не решаюсь. Темно все же, могу не рассчитать.
– Уймись, Семирамида[1], – рявкаю, прижимая к груди ближе, чем требуется. – Не доводи меня.
