В трех взводах разведчиков шли по болотам в поисках мертвой птицы, чьи выкрики были последней надеждой на спасение. Время казалось бесконечным, а тьма вокруг лишь усиливалась, придавая ужасный смысл их безнадежной миссии.
Это означало, что люди, увиденные в бинокль, с погонами. То есть — военные. То есть — фашисты или, может, полицаи. Никаких других военных сейчас в Астаповичах быть не могло. Стариков опять кивнул — он был согласен с Лысухиным. Капитан сделал еще один жест — вытянул руку вперед и пошевелил ею таким образом, будто это была не рука, а змея, ползущая меж кустов. Это означало, что Лысухин предлагает подобраться к вражеским солдатам или, может, полицаям как можно ближе. Причем по-пластунски, так, чтобы враг ничего не заметил.
— Ползем! — шепотом сказал Лысухин, обращаясь к Воробью. — На пузе, не поднимая кверху ни головы, ни задницы. Как змея. Чтоб ни одна травинка не шелохнулась. Понятно тебе?
Воробей молча кивнул и взглянул на Лысухина. Лысухин заметил — взгляд у Воробья был испуганный и затравленный. Воробей явно что-то чувствовал — что-то для себя неприятное, опасное, может быть, даже погибельное. «Будто зверь…» — мимоходом подумал Лысухин, глядя на Воробья. Но конечно, ничего такого он не сказал, лишь ободряюще улыбнулся и указал рукой вперед: ползи, дескать, партизан, и ничего не опасайся.
"Они проползли метров сто и разом свалились в подвернувшуюся по пути канаву, заросшую свежей весенней травой. На дне канавы зеленела вода, оставшаяся здесь от растаявшего снега, и это было неудобно, но выбирать не приходилось. Да и долго засиживаться в этой канаве Стариков и Лысухин не намеревались. То, что они должны были сделать, много времени не требовало.
— Значит, такое дело… — сам себе сказал Лысухин.
Неожиданным резким рывком он приблизился к Воробью и таким же резким рывком выдернул у него из рук автомат.
— А-а… — растерянно произнес Воробей, ничего не ожидавший такого выпада.
— Цыть! — свистящим шепотом произнес Лысухин и приставил к горлу Воробья нож.
Как нож оказался в руках Лысухина — о том, наверно, не мог бы сказать даже он сам. Лысухин действовал автоматически.
— Вякнешь хоть слово или дернешься — перережу глотку! — злобно оскалившись, прошипел он.
— А-а… — еще раз произнес Воробей. Он явно не понимал, что творится.
Зато все прекрасно понимали Лысухин со Стариковым. Сейчас они играли спектакль — мгновенный, предельно рискованный, спектакль без зрителей. Воробей не был в этом спектакле зрителем, он был таким же актером, как и Стариков с Лысухиным. С той лишь разницей, что смершевцы отчетливо понимали суть и конечную цель этого спектакля, Воробей же не понимал абсолютно ничего.
