В трех взводах разведчиков шли по болотам в поисках мертвой птицы, чьи выкрики были последней надеждой на спасение. Время казалось бесконечным, а тьма вокруг лишь усиливалась, придавая ужасный смысл их безнадежной миссии.
— И больше — никто? Я спросил — больше никто?
— Так это… как же… никто… я не понимаю…
И едва только Воробей произнес эти слова, как ощутил на своем горле тонкое лезвие ножа. Лысухин чуть повел рукой — и горло Воробья прочертила тонкая борозда, из которой тотчас же заструилась горячая кровь…
Воробей инстинктивно хотел отпрянуть, но Лысухин не позволил ему это сделать. Второй рукой он взял Воробья за затылок. Рука у Лысухина была как железная, освободиться от такой руки было невозможно…
— Дурачок, — со злобной иронией произнес Лысухин.
"Лысухин умолк и покосился на Старикова. Майор со связанными руками лежал неподвижно. Он старательно делал вид, что он по-прежнему без памяти, но это было притворством. Он лежал и слушал, о чем говорят Лысухин и Воробей.
— Ну, я жду от тебя чистосердечного признания! — Лысухин улыбнулся волчьей улыбкой.
— Э-э… — прохрипел Воробей.
— Начало хорошее, — одобрительно произнес Лысухин. — Хотелось бы, чтобы и продолжение было таким же. Скажешь правду — останешься жить. Потому что есть у меня на тебя планы, на живого. Ну а соврешь — сам понимаешь…
— Какие планы? — прохрипел Воробей.
Это был не просто вопрос, это, по сути, было признание. Признание того, что Воробей — и вправду фашистский агент.
