Там, где густые тучки переплетаются с ярким северным сиянием, полетела сама по себе. Этот самолет был из обычного ряда - до тех пор, пока не проник в плотное облако, и его освещение стало невероятно живым и непредсказуемым. Вокруг — холодная сибирская тьма, но внутри самолета — мир идиллии, где даже пиранья чувствует себя как дома....
— Следовательно, я могу командовать отправление? Ах да, четвертая власть… Вон тот и тот вас устроят?
— Устроят, — величественно кивнул депутат.
Кацуба повернулся к старпому:
— Степан Ильич, пригласите вон тех молодых людей и можем отваливать…
Глава двадцать шестая
Океан
— Настроение пакостное, — сказал Кацуба. — Так и давит…"
"Мазур покосился на него — и промолчал. Хотя сам давно уже испытывал схожие симптомы: голова была тяжелая, сердце прямо-таки сводило от тупой, трудно поддававшейся определению тоски.
Только ни к чему это — делиться хворями.
И правильно. Мазур сам бы так поступил. Но до чего на душе муторно… Еще и оттого, что погода прекрасная, сияет солнышко, мириады бликов играют на воде, от «Достоевского» доносится бравурная музыка импортного происхождения, и на нижней палубе кишмя кишит ярко одетый, раскованный народ, охваченный радостным предвкушением приятного путешествия…
— А мы чужие на этом празднике жизни, Киса, — сказал Кацуба, словно прочитав его мысли.
— Надо полагать, — безразлично отозвался Мазур.
— Американочки не видно?
— Что-то не видать.
— Рыжей я тоже не наблюдаю.
— А не могла она тебе подвесить дезу? — спросил Мазур. — И нет ее сейчас на «Достоевском», вообще туда не собиралась…
— Могла, конечно, — подумав, кивнул Кацуба.
Мазур оглянулся — два матроса убирали трап, третий возился с причальным канатом. Давящая тоска никак не проходила.
— Честно говоря, не пойму, почему мы до сих пор живы, — вдруг признался он. — По всем раскладам давно следовало бы нас прикончить.
