Кровавая Луна завораживает своим мрачным светом, как и королевство Ревность — мир грехов и искупления. В этом поэтическом эпосе Норвегии Ю Несбё создает пугающую атмосферу смертельной опасности, где каждый шаг может обернуться кровавым проклятием.
За тонированными окнами он увидел немного, лишь контур лица мужчины, одетого в белую, наглухо застёгнутую рубашку. А также увидел, что тот курил сигарету или сигариллу. Мужчина был неподвижен и спокойно смотрел на Харри, будто оценивая его, запоминая. Услышав чей-то крик: «Садись!», Харри заметил, что Люсиль завела свою машину и открыла пассажирскую дверь.
Он прыгнул внутрь. Как в кроличью нору.
Когда она повернула к нижним улицам и бульвару Сансет, первым делом он спросил — кому и сколько денег она должна.
Ответ на первый вопрос — «Семье Эсполито» — ничего ему не говорил, но следующий — «Девятьсот шестьдесят тысяч долларов» — лишь подтвердил то, что «Глок» уже ему сказал.
Он объяснил, что ей ни в коем случае нельзя возвращаться домой, и спросил, не может ли она у кого-нибудь залечь на дно. Она ответила, конечно, у неё полно друзей в Лос-Анджелесе. Но поразмыслив ещё минуту, сказала, что никто не согласится рисковать ради неё.
Вот так они оказались на этом участке земли, где стоял ветхий дом с заросшим садом и гостевым домиком, который занял Харри с новеньким «Глоком 17», поскольку отсюда в его поле зрения попадали оба входа и поскольку он был оснащён сигнализацией, которая сработает, если кто-то вломится в главный дом. Потенциальным злоумышленникам эта сигнализация была бы не слышна, что давало надежду зайти с тыла, если он войдёт в дом снаружи.
— Ох, в этом городе они все бездомные, — сказала ему Люсиль. — Кладёшь немного еды на крыльце несколько дней подряд, оставляешь входную дверь открытой, ещё немного еды на кухне, и не успеешь оглянуться, как у тебя будет достаточно домашних питомцев на всю жизнь.
И всё же, кажется, этого было недостаточно, потому что три дня назад Люсиль решила, что больше не в силах терпеть изоляцию. Она отвела Харри к своему знакомому портному, некогда работавшему на Сэвил Роу, потом к пожилому парикмахеру на Розвуд-авеню, а затем — самое важное — в обувной магазин Джона Лобба в Беверли-Хиллз.
