В уездном городе Успенск в далеком 1875 году, наступает таинственный шепот времени и грустные тенденции. Купец Афиноген Порфирьевич Беловодов несёт с собой печаль века и мудрость веков. Разгадывать загадки судьбы — его жизнь, словно манит в невиданные звёзды.
Упомянул тревожные вести в газетах о надвигающейся войне. В войну он не верил — ну какие могут быть войны в просвещённый двадцатый век? Глупость, да и только!
Матвей умолчал только о Вере, хотя обычно бывал с тётенькой откровенен как с единственной родной душой, с которой их объединяли и общее горе, и общая радость.
Впервые он назвал Марфу Афиногеновну тётенькой одиннадцать лет назад, когда мать внезапно объявила, что уходит в монастырь и отныне Матвейка ей не сын.
Удар оказался жёстким и сильным.
"Заревев, как телёнок на бойне (хотя давал себе слово николи не распускать нюни), Матвейка кинулся к матери:
— Маманя, как же так? За что? Почему?
Но лицо матери каменно отвердело, словно и впрямь её черты высекли из серого гранита. Она поджала губы:
— Уйду, и всё, уговаривать бесполезно.
Матвейка перевёл смятенный взгляд на Марфу Афиногеновну. Та плакала, и слёзы обильно текли по щекам и по подбородку, западая в расселину шрама на губе.
— Тётенька! За что меня мамка бросила?
Марфа Афиногеновна прижала к себе его вздрагивающие плечи и обняла за голову:
— Знать, ей так понадобилось, Матвеюшка. Мама тебя любит, ты верь.
Матвейкино потрясение от поступка матери оказалось так велико, что он заболел: заломило голову, обметало жаром губы, а по ночам в кошмарах приходили какие-то чёрные старухи с орлиными клювами и тянули к нему костлявые руки с необычно длинными пальцами.
Марфа Афиногеновна неделю не отходила от его кровати, даже спала рядом в кресле, положив ноги на мягкую скамеечку.
Маму Матвейка не простил до сих пор и разговоров о ней не заводил, даже не знал, где она. Впрочем, и Марфа Афиногеновна не знала: Лукерья утекла водой сквозь песок и след высох.
