В уездном городе Успенск в далеком 1875 году, наступает таинственный шепот времени и грустные тенденции. Купец Афиноген Порфирьевич Беловодов несёт с собой печаль века и мудрость веков. Разгадывать загадки судьбы — его жизнь, словно манит в невиданные звёзды.
— Марфа Афиногеновна, Матвей Степанович, пожалуйте кушать, — выбежала из дома горничная в белом фартуке.
— И впрямь, Матвеюшка, заканчивай свои физические упражнения, и пойдём. Пироги остынут, сам же будешь потом бурчать, что вкус не тот.
— Мне, тётенька, нынче любой вкус кажется отменным! В родных стенах и каша слаще, и сливки гуще.
— Сливки у нас и впрямь хорошие, — подхватила Марфа Афиногеновна, в открытую любуясь Матвеем.
Она легко вздохнула: в нашу породу пошёл, в беловодовскую, хоть лицом чуть смугляв, но статью копия Афиноген Порфирьевич, ни дать ни взять.
И как частенько бывало, чувства ожгла вспышка страха, что если бы не пришла ей в голову мысль отыскать родню, то была бы сейчас её жизнь одинока, безвидна и пуста, словно выжженное палом поле.
* * *Матвей познакомился с Верой в литературном кружке, куда его затянул однокашник по институту Васька Гогленцов по прозвищу Гогенцоллерн. Матвея не тянуло в компанию. Осенняя погода стояла отвратительная — хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а дома на столе ждала новая книга с ещё не разрезанными страницами и коробочка отменных шоколадных конфект из магазина Елисеева.
Между спокойным домашним вечером и пустопорожней болтовнёй на невнятные темы он выбрал бы одиночество, но Васька Гогенцоллерн выдвинул железный аргумент в виде барышень с Бестужевских курсов.
— А среди них будет знаешь кто? Угадай!
— Лиля Волошова? — предположил Матвей, вспоминая хорошенькую кудрявую девушку, с которой познакомился в гостях у Васьки.
Гогенцоллерн живо закивал головой:
— Точно! Признайся, ты к ней неравнодушен.
— Не знаю. — Матвей пожал плечами. — Симпатичная барышня. И весёлая, в деревне заводилой была бы. А что вы там в кружке собираетесь обсуждать?
— Как обычно. Почитаем стишки, послушаем граммофон, пофлиртуем с девушками, ничего нового.
Гогенцоллерн закатил глаза к потолку, сложил губы трубочкой и с истошным писком продекламировал:
— Ах, мой герцог! Ах, мой герцог!И мечтать я не могла! —И ему маркиза сердце с реверансом отдала[12].Васька изображал манерную барышню так уморительно, что Матвей рассмеялся и сдался:
— Ладно, уговорил, пойду! — Он поднял вверх указательный палец: — Но только из уважения к литературе.
— Конечно, к литературе! Конечно! Из-за чего же ещё.
