В уездном городе Успенск в далеком 1875 году, наступает таинственный шепот времени и грустные тенденции. Купец Афиноген Порфирьевич Беловодов несёт с собой печаль века и мудрость веков. Разгадывать загадки судьбы — его жизнь, словно манит в невиданные звёзды.
— Ну, положим, не все, — пробормотала Анфиса и погладила Инну по коленке, обтянутой джинсами. — Не знаю, чем тебя утешить, но уверена, что ты должна поехать домой, в Россию.
— Домой? Ты шутишь? — Инна опустила голову и вытерла нос дрожащими пальцами. — Я вся в долгах, мне не на что купить билет, понимаешь? Я нищая, безработная и никому не нужная.
— Глупости. — Анфиса нахмурилась. — Значит, так: завтрашний день тебе на сборы, а послезавтра летим в Россию, и не возражай. Больше я тебя от себя не отпущу, там более что мы уже подъехали к гостинице.
Имение Беловодовых,
1918 год
Матвей смотрел, как дымятся развалины особняка, и не мог заставить себя поверить в действительность. Он подошёл к кучке крестьян, обсуждавших пожарище, и не узнал своего голоса:
— А где хозяйка?
От того, что предстояло услышать, его заранее колотила нервная дрожь. Под пулями не боялся, а здесь оробел до немоты.
К нему повернулся смутно знакомый сельчинин и словоохотливо пояснил:
— Померла Марфа Афиногеновна, Царство Небесное.
Не в силах произнести ни слова, Матвей помотал головой.
— Ну вот, — вздохнул мужик. — Сразу опосля смерти хозяйки ночью и полыхнуло. Тогда в доме только невестка оставалась, Вера Ивановна, мабудь, сгорела. Пламище до небес подымалось — никто бы не уцелел.
— Да ихняя Вера хоромы и подожгла, — вмешался старик в тулупе (это летом-то!). — Гляньте, на пути от хлева до крыльца сено натрушено, чтоб горело ярче.
Дед вгляделся в Матвея:
— Ты откуда, мил человек, будешь?
— Прохожий, — ответил Матвей. Он не опасался, что его могут узнать, — германский плен меняет людей до неузнаваемости: в бараки попал молодой, а вышел беззубым стариком.
Хорошо помнился взрыв снаряда в окопе, а потом полный провал в памяти. Очнулся в куче тел, перемолотых артиллерией. Заслышав немецкую речь, он поднял голову и наткнулся на взгляд водянисто-серых глаз из-под рогатой стальной каски. Немец опустил фляжку, из которой пил, и крикнул кому-то невидимому:
— Ганс, один русский очнулся.
— Пристрели его, Йоган, чтоб не возиться.
