В уездном городе Успенск в далеком 1875 году, наступает таинственный шепот времени и грустные тенденции. Купец Афиноген Порфирьевич Беловодов несёт с собой печаль века и мудрость веков. Разгадывать загадки судьбы — его жизнь, словно манит в невиданные звёзды.
Ратуя за закаливание, врач в команде заставлял их в любую погоду спать с открытой форточкой.
Анфиса слезла с тахты и подтянула к себе пакет около ножки стула. Открыть — не открыть? Она поняла, что волнуется, словно в нём могло оказаться нечто страшное, то, что поставит её жизнь с ног на голову. Хватит! Она достаточно настрадалась, а лишние знания рождают лишние скорби. Она оттолкнула ногой пакет, успев почувствовать под пальцами край твёрдой коробки. Не буду смотреть!
Анфиса откинулась на подушки, но сон улетучился безвозвратно.
Резко вскочив, Анфиса поставила пакет на стол и открыла. От того, что оказалось внутри, она онемела и застыла, как если бы стояла в пижаме посреди дрейфующей льдины в окружении пингвинов. Изумление оказалось таким сильным, что ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сосредоточить мысли.
Точно такая шикарная зеркальная фотокамера имелась у фотографа Лёши, который сопровождал команду легкоатлетов на соревнованиях. Лёша хвастал, что купил камеру в кредит, и теперь сдувает с неё пылинки.
«Но я не могу это взять! — с нарастающей паникой подумала Анфиса. — Надо найти девушку и вернуть ей пакет».
Но вторая мысль, пробившаяся откуда-то из потайных уголков сознания, тихо прошелестела о том, что отличной камерой можно великолепно сфотографировать Смольный собор в пасмурную погоду, когда он напоминает одинокую свечу, горящую посреди бурного небесного моря.
Село Загоруево, 1903 год
— Говорите, вам надобны метрические книги и листы брачного обыска? — переспросил Куделина отец Савватий. Он снял со связки несколько сушек, положил на стол и хрястнул по ним кулаком, разбивая на мелкие осколки. Выбрал один кусочек поменьше, кинул в рот и отхлебнул чаю из чашки, больше похожей на бадью для кваса. Посерёд стола дышал паром медный самовар с тиснёными медалями, стояла плашка с мёдом густо-белого цвета.
Сам отец Савватий оказался дюжим мужчиной — косая сажень в плечах, с круглым носом картошкой, толстыми губами и маленькими умными глазками, смотревшими с острой ехидцей из-под густых бровей.
— Книги-то я, конечно, вам дам. Как не дать, коли дело благое. Но вот присоветовать ничего не могу.
