В темном баре Амстердама в полночь, где только музыка громче шепота, девочка по имени Аленка двигается с выверенным ритмом. Словно звёзды на ночной небе, её тело мерцает под несуществующими биатлонными мелодиями. Каждое движение — это вызов и самообладание в противостоянии с алкогольным опьянением вокруг....
У меня и возможностей-то и не было.
— Здесь точно хватит? — интересуется принц, а я хмурюсь, прекрасно зная, к чему он клонит.
— Тут еды на военный отряд.
— Так я только отвернусь, Аленка все съест.
— Сначала я съем тебя, — скалю зубы. — А потом уже корзинку.
Тамара уже отходит к плите, а мы с Никитой машем ей рукой и направляемся к выходу. Плечом к плечу.
— Давай лучше я тебя, — касается его плечо моей обнаженной кожи, от чего по телу как будто бежит ток. — Ты не потеряешься на фоне травы?
— Если что, разденусь, — улыбаюсь и чувствую, как озарение легкого, как моросящий дождь в летний зной, счастья захватывает меня.
— Жаль, что Аня едет, я бы тебя…
— Не говори, — ласкаю губами его шею, пока его рука стискивает зад. — Не говори. Твое тело все равно скажет лучше.
— Когда?
— На природе клонит в сон. Так что есть шанс урвать минутку, пока Анюта уснет.
— Думаю, даже две.
— Ты себя недооцениваешь, — пальчиками пробегаю по твёрдому стволу и, когда Никита хочет снова меня поцеловать, прижать к себе, утекаю вниз и выскакиваю из-под руки.
Никита стискивает зубы и ударяется лбом о панель стенки лестницы с тихим стоном боли. Поворачивает голову и снова опаляет взглядом, словно уже давно скинув с меня покров одежды. Обнажив сущность, что теперь принадлежит ему.
От этого щеки горят ярче, в горле пересыхает, и я отворачиваюсь, чтобы не сорваться и не пропустить целомудренный пикник.
Никита меня так хочет. И как же это приятно. Приятно знать, что такой эффект ты оказываешь не на клиента, а на мужчину своей жизни.
— Я буду мстить тебе… — говорит он за спиной, подталкивая меня бедрами…
— Я буду ждать с нетерпением, — убираю заплетенную косу за спину и иду дальше. К выходу.
Где на крыльце уже скачет Аня, что-то восторженно рассказывая Мелиссе. Я вот все думаю, догадывается ли мать, что запрет отца давно нарушен? А отец? И как они к этому относятся?
— Какая маленькая корзинка, — смеется она, тоже порой подтрунивая над моей любовью к еде.
