В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
К настоящему тянуться не спешил, все-таки — музей, культурное место.
Мы здесь не одни — кто-то ещё был в здании. И, возможно, вовсе не турист. И этот кто-то явно нас подслушивал.
Глава 6
Я вышел в коридор, который был одновременно и экспозиционным залом. Под ногами скрипнул паркет, а потом воцарилась тишина. И тут я уловил движение. Что-то — или кто-то — юркнуло за стеллаж с чучелами. Я расстегнул пиджак, ослабил галстук, чтобы не мешал. Бесшумно подошёл ближе. Силуэт снова мелькнул — и я не стал ждать.
— Лежать, не дёргайся! — рявкнул я. — Ты кто такой?
И только тут разглядел профиль. Нахмурился. Твою дивизию! Да это ж… Гриша Лазовский.
— Гриша?.. Ты что, мать твою, тут делаешь⁈
— А-а… п-печенька… — пробормотал он растерянно, глядя на меня виноватыми, как у побитой собаки, глазами.
— Чего? Какая к черту печенька?
Послышался топот каблуков, и возле нас очутилась Надежда Ивановна.
— Что вы делаете⁈ Отпустите Гришеньку, он ни в чём не виноват!
— Этот «не виноват» нас подслушивал. Тихо, как мышь, прятался за стеллажами.
— Да что вы такое говорите? Он же… он же Гриша! Он любит «Юбилейное», еще ириски. Я его подкармливаю, а он помогает.
— Помогает? — удивился я, не отпуская Гришу, но хватку ослабил. — Каким образом?
— Коробки таскает в архив, подвал помогает проветривать и выносить экспонаты, что там на хранении, которым места на экспозиции не нашлось, но они ценные, сколько раз я директору говорила.
— А как он вообще попал в здание? Закрыто же, — я сверился с часами на руке.
— Юлия Петровна его пропустила. Она знает — если Гриша приходит, значит, ко мне. Я её предупреждала. Он и днём-то здесь больше, чем дома…
Я отпустил ремень, поднял Гришку, слегка отряхнул.
— Ну, если так… Гриша, ну ты бы хоть не прятался. А то ведь и по шее можно получить. Не в обиду, но в следующий раз заходи, как человек, — сказал я, глядя на него сверху вниз.
Он растерянно застыл, сутуля плечи, будто собирался втянуться внутрь самого себя.
