– Быстро катим, – заметила Катрин, подгоняя ремешок каски. – Прямо все условия созданы. Эти бы колеса с крыльями, да пораньше…
Женька подумал, что, может, она единственная в колонне, кто вернулся. Вернулся сюда, в эти поля и дороги летней Львовщины. В 41-м здесь контратаковали, огрызались, отступали, пробивались из окружений. Сейчас обратно, на запад. Понятно, что Катерина не единственная: их еще много, помнящих тот июнь и начало июля…
Земляков вздохнул и решил, что обходить больное глупо:
– Я все равно не пойму. Мы наступаем, рвем вермахт в клочки. Дыры во фронте по двести верст. А потом это напрочь забудется. Только начало, разгромы, отступление, колонны наших пленных… Но было же и это: широкие удары, котлы, разбитые группы армий. Ведь умели мы. В смысле, умеем…
– Это у вас здесь ум за разум заходит от зажратости и гнойных комплексов. Я своим всё рассказываю: и о том, как наши фронты лопались и мы от танков бежали, и о том, как потом фрицев за кадык взяли и по Европе размазали.
– Хм, ты там о тактике танковых групп рассказываешь? У вас же немножко иные времена, ну, сплошь кавалеристы…
– При чем тут кавалеристы? Я детям рассказываю…
До проницательного младшего сержанта-специалиста, наконец, дошло. Этак служишь, служишь, теоретики-расчетчики рядом, модели временные, коррекции… А осознать реальность невозможно.
Мезина сняла каску, поправила волосы:
– Ну и как? Только честно.
– Не, сейчас навру и комплиментами засыплю, – пробормотал Женька. – Что сказать… Выглядишь блистательно. Черт его знает, как сравнивать. В общем, тамошний климат тебе на пользу. Прическа очень идет. Взгляд стал спокойнее…
– «Спокойнее»… Ты о лице скажи, кожа там, складки, морщины…
– Ну, в Харькове ты выглядела значительно грязнее и усталее. Смешно, честное слово, – ну, какие складки? Кать, у вас там зеркал вообще нет, и окружающие все подряд тебе льстят?
– Зеркала встречаются. Но к отражению привыкаешь. И народ у меня предвзятый…
Женька не выдержал, заухмылялся.
Наставница покосилась:
– Значит, я еще ничего?
– Вопрос абсолютно надуманный и неактуальный. А сколько, извиняюсь, биологических годков-то прошло?
– Ну, допустим, десять, чуть больше, чуть меньше…
– Виноват, вопрос некорректный. Но о детях-то можно спросить? Сколько?
– Спросить-то можно, вот с ответом я затрудняюсь. Где-то шесть-семь.