В темном лесу невидимые пути тянутся через облака, где лишь ночное дыхание создает легкий шепот. Маленький трактир за окном напоминает о мире за стенами: вой ворвался, оживленные голоса тут же затихли под леденящим гулом. В этот мир пришел чужак с печалью и цветами утренней росы на плечах....
— За дезертирство?
— Мужики — да, пожалуй, за это. Бабы… те, кто постарше, девок от таких берегут. А девки-то считают его гордецом.
— Почему?
— Ты не знаешь? — Мира покосилась на меня темно-серым глазом, отобрала платок из моих рук и утерла нос.
— Нет, — призналась я, и во мне вновь разгорелось любопытство, — расскажи.
— Было это еще до того, как он покинул деревню. Нанялся в стражники к старому лорду Хенрику. Мечом-то он всегда горазд был помахать: первый меч ему еще старый кузнец выковал, отец Хакона. Деньги, небось, у матери тогда своровал…
Мне не хотелось думать так плохо об Энги, но я молчала, затаив дыхание.
— А там закрутил он любовь — и с кем, ты подумай? Ни в жизнь не угадаешь. С самой господской дочерью, леди Магдаленой.
— С сестрой Милдреда? — ахнула я.
— А то. Уж не знаю, задурил ли он ей голову, или она ему, а только метил он не иначе как в самые зятья к старому лорду. Ублюдок-то, а?.. Из-за Магдалены этой и вышла та позорная потеха на площади перед Старым Замком, которая ославила Тура среди деревенских.
— Потеха? — я даже рот приоткрыла.
Мира, казалось, забыла о недавних слезах и даже повеселела.
— Я того не видела, это уж люди рассказывали. Глупить-то он всегда был мастак, так что охотно верю. Ходила молва, будто застукал Милдред сестру-то с прохиндеем нашим, да отцу все сказал. Лорд Хенрик крепко осерчал на Энгиларда и хотел было отдать его палачу, чтобы забил того кнутом на главной площади. Ну, а Энги возьми и скажи в бахвальстве, что тогда он потеряет самого сильного и ловкого из своих стражников.
Мира хихикнула, а мне почему-то было не смешно. Я вообразила себе отчаяние, охватившее тогда беднягу Энги: перед лицом позорной смерти и не такое ляпнешь.
— Милдред тогда и подсказал отцу устроить забаву на потеху людям. Поставили его в круг безо всякого оружия и выпустили к нему дикого тура, живьем изловленного охотниками.
Что было бы, проиграй Энги спор, даже спрашивать не стоило — любому ясно, что живым безоружный человек тот смертельный круг не покинул бы. Я с трудом осознала, что в ладони впиваются мои же собственные ногти, настолько разволновал меня рассказ Миры.
— И что? — тихо выдохнула я.
— А что? Живой ведь, как видишь.
