В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Сейф раскрыл темный зев, дверца висела на одной петле.
Гончар, накрытый занавесью, лежал на лавке, у стены, обмытый и переодетый. Высовывались очищенные от глины, навакшенные сапоги. На стенах портреты под общей надписью: «Мастера «Золотые руки». Среди мастеров сам Семеренков. В углу сложили пустые бумажные мешки, немецкие, с орлами и свастикой, с полустертыми готическими надписями. Свет пробивался через завешенные окна. С улицы доносился гомон.
Иван резал ножом стопку старых обоев, превращал их в «купюры».
– В таких мешках немец хоронил своих. Сначала в гробах, потом в мешках. А потом навалом, вот и вся история войны… Надо колхозную наличность на стол выложить. Наглядную агитацию!
– Вон твоя наличность, – Иван показал на открытый сейф.
– Деньги в сейфе держат дураки, – сказал Глумский.
Гвоздодером он приподнял половицу у стены. Достал деревянный ящик, ухватил пятерней, высыпал на стол разноцветные дензнаки.
– Кот наплакал. Семь тысяч триста двадцать два рубля.
Развернул. Глечик! Светлый, безукоризненной формы, с орнаментом. Председатель щелкнул ногтем. Глечик ответил мелодичным звуком.
– Из жовтозарянки! Як хрусталь! Тот, шо в Берлин ездил. Мировой экспонат!
– Дай подержать, – говорит Иван."
"– Осторожно!
Семеренков с портрета смотрел на свое произведение. Художник пририсовал гончару пиджак с галстуком.
5
Попеленчиха, с грудничком на руках, сопровождаемая ходячими босыми отпрысками, шептала Тарасовне:
– Токо, шоб, значит, никому.
– Да вот те хрест! – мелькнуло троеперстие соседки.
– Семеренков, помираючи, указал место в карьеру. Глазами повел, шось блеснуло, як молния, и на том месте открылись мешки.
– Свят, свят, свят, – ужаснулась Тарасовна и еще раз перекрестилась.
– Все повные денег, сотельные, тридцатки… и ще сумка с золотом!
– Ой, боже!
– Мой не соврет. Он в почете.
Попеленчиха отправилась к Яценчихе, а Тарасовна затрусила к кучке односельчан. Там ее сообщение вызвало смятение умов. Голендухи бросили гроб и пошли, с молотками и топорами, туда, где жужжали голоса. Тарасовна повторяла рассказ, особенно упирая на то, как «жахнули три молнии». Туговатый на ухо старший Голендуха требовал повторить еще раз.
– А ты шо, на концерте? И гроши платил? – цыкнула на него Мокеевна.
