29 июля. В свете луны на террасе дома Сталина зажигают факелы. Ночь плотная, тяжелая — где-то вдали грохотает мотор или ревет машина. Под деревьями темно и уютно. Собака дремлет за кустами. В этот момент Иосиф Виссарионович делает крутой поворот на карте, отмечая новые стратегические маневры....
– Подняв небольшой пакет с бумагами, продолжил: – Вот здесь написано, что вы сначала лежали в полевом госпитале, а только потом были переведены в Вязьму.
Пожав плечами, капитан отвечал:
– Все так. Сначала был в медсанроте. Провалялся там несколько дней, а уже потом перевезли в Вязьму.
– Вот только в выписке из госпиталя написано, что у вас еще был сепсис. Как же удалось выкарабкаться? В полевых условиях часто это верная смерть, – сочувственно покачал головой Романцев.
– А вот здесь, товарищ старший лейтенант, просто повезло, – вздохнул Малюков.
– Понятно. Так тоже бывает. А как звали ту сестричку, которая вас вспоминает?
Красивые губы капитана широко растянулись:
– А как же еще могут звать ангела-хранителя? Конечно же, Надежда!
Чтобы противника почувствовать, одних глаз недостаточно, его нужно ощутить кожей, спинным мозгом, так его можно переиграть.
У входа в комнату стоял сержант, внимательно вслушивающийся в разговор. В ладонях, потемневших от загара, автомат, указательный палец предусмотрительно держал на спусковом крючке, за плечами у него боевой опыт. Не подведет! Видно, и он ощущал опасность, исходящую от капитана, как будто бы сидевшего безмятежно.
– Видно, договаривались встретиться с ней после войны?
– А то как же, – довольно отвечал капитан. – Пообещали писать друг другу каждый день.
– Встречи вам с ней я не обещаю, а вот поговорить можно прямо сейчас. Я ведь и телефон госпиталя узнал. Связь у нас здесь хорошая, двенадцатиканальная, так что дозвонимся без проблем. – Подняв трубку, Тимофей Романцев произнес: – Соедините меня с Вязьмой, пятый госпиталь… Да, подожду, – ободряюще посмотрел на Малюкова, сидевшего молча.
Служба в прифронтовой полосе обострила чувства Романцева до предела.
