Автор
В этом произведении мы заглядываем за пределы простого умиротворения или безразличия между людьми в поисках глубинной боли и страха. Как Пушкин писал, когда человек достигает полного отчуждения, это становится более страшным, чем любое существо. Здесь мы видим стремление к сочувствию даже там, где кажется некогда его не было, показывая, как тонкие и прочные могут быть связи между нами....
– Не знаю. Просто – что-то другое. Это интуиция. Всего-навсего – интуиция. Наверное, ей хотелось другой жизни, но что это такое – другая жизнь, она не понимала, и вот попала сюда, к нам, и поняла: вот оно, это и есть другая жизнь, иная… этот дом, часы с боем, тени, запахи, соль на столе… эти портреты… камзолы, треуголки, шляпы, шпаги и знамена, честь и слава, двенадцать всадников, гвардия умирает, но не сдается, держать строй… и прочее бла-бла-бла… ну, в общем, все то, что и ты считаешь настоящей жизнью… – Он широко улыбнулся бабушке.
– На дураков не обижаются, – сказала Тати."
"– Ей все это шибануло в голову, – сказал Илья. – Этот напиток оказался для нее слишком крепким.
– Но убил ее не этот напиток, – сказала Тати.
– Как сказать…
Тати нахмурилась.
– Прости, – сказал Илья. – Любая игра непредсказуема, а люди смертны. Что я еще забыл? Дважды два – четыре, Земля вращается вокруг Солнца…
– Убийство совершил кто-то из своих, – проговорила Тати. – Вообрази на минутку, что это сделал кто-то… ну, скажем, Ксения… или, например, Лиза… Борис или Нинон…
– Я понимаю, о чем ты.
Он рассмеялся, заметив мою гримасу.
– Да, доктор, человечнее! Понимаю: слово не из моего лексикона, слово дурацкое, но уж вырвалось так вырвалось… – Он повернулся к Тати. – Убийца среди нас – это пошлое название для пошлой пьесы, Тати!
– Хотим мы того или нет, но всем нам придется участвовать в этом спектакле.
Голос Тати был холоден и сух.
– Ну да… – Илья выпил. – Когда я понял, что эта игра может завести всех нас очень далеко, я решил с этим покончить…
– Ты понял?
– Считай это озарением. – Илья улыбнулся. – Она обсуждала с Ксенией цвет штор для гостиной… голубые или зеленые, шелк или тафта, ламбрекены и портьеры… что-то вроде этого… и тогда я вдруг понял, что она входит в роль… роль своей, роль члена семьи… думаю, раньше она и слова такого не слыхала – ламбрекен… игра, конечно, но… в общем, мне стало скучно – невыносимо скучно… брюнетки наводят на меня тоску: они рождаются старыми суками… а Ольга… Ну ведь не замуж ее брать! А в каком еще качестве она могла бы тут остаться? Вот и…
– Ей-богу, если бы ты на ней женился, – сказала Тати, – я испытала бы облегчение.
– Не кощунствуй, Тати!
– Когда же ты очухаешься наконец, Илья… – В голосе Тати было больше грусти, чем отчаяния.
