Ночь погружала нас в тишину, когда раздался звонок из кают-комнаты: "Вас пригласили на сцену". Яхта унесла меня от безвыходной борьбы, но я чуть не плакала над спасением. Через мгновения мы оказались в одном корабельном шатре, где молодая и красивая женщина-руководитель на русском языке с легким акцентом делилась планами на вечер: покрутиться перед зрителями, открыть грудь и попы под музыку....
— За…ду…ши…
И меня накрывает вместе с ним, заводит этот бешеный ритм, его оскаленное, злое лицо, его ладонь, сдавившая мое горло, и член, вбивающийся в меня на адской скорости.
Оргазм был быстрым и очень резким, с первыми судорогами моего влагалища я ощутила, как сильно и грубо толкнулся его член и задергался внутри в унисон моим спазмам. Петр захрипел мне в рот, сдавливая мое горло еще сильнее, так, что я на выдохе закатила глаза, содрогаясь в огненно-обжигающем экстазе.
Потом его пальцы разжались, и лицо почти касалось моего лица.
— А теперь пошла вон, — прошипел мне в губы.
Схватил за шиворот и смел меня со стола. Поднял обратно разбросанные книги, ноутбук и сел в кресло, разворачиваясь ко мне спиной.
— Вон пошла. Когда мне надо будет снова — тебя привезут или сам приеду.
— Ненавижуууу, — сквозь зубы, чуть пошатываясь и чувствуя, как течет его сперма по внутренней стороне бедер, пропитавшись сквозь трусики. И мне почему-то приходит в голову, что эти несколько дней у него не было секса…слишком быстро и слишком много.
— На это мне тоже насрать. Закрой дверь с другой стороны.
*******
Он о ней не думал. Нет. На хрена ему о ней думать, если она и есть все его мысли? Если он просыпается с ней и засыпает тоже с ней. Отдаёт приказы, подписывает чертовые, гребаные законы, а он с ней, в ней, на ней. А еще с дикой жаждой быть в ее голове, в ее каменном сердце, в ее душе. Не быть только кошельком…Больнее всего было осознавать себя всего лишь обыкновенным папиком, которого используют за деньги.
"Это была одержимость. Нечто, неподвластное его разуму. И она причиняла боль. Физическую боль, сравнимую с тем, как острие ножа словно в масло входит в человеческую плоть. Точно так же это острие вошло в него, водралось в его сердце и распороло его на куски.
Уходит, уезжает, а кажется с мясом отдирает себя от нее, как будто его плоть приросла к ней, и каждая секунда разлуки обрывает ему кусками мясо с костей. Наживую. А у него зашит рот. Грязными нитками, широкими стежками. Он даже орать от этой боли не может. Только делать шаги назад и думать о том, как соскочить. Как, бл**ь, слезть с этой гребаной иглы, как с нее спрыгнуть и не двинуться мозгами. Моментами он мрачно думал о том, что ее надо убить.
