Деревню Атлас не стало. Стрельцы перебросили всю охрану в эту лошадиную кавалерию — и вот теперь она ждет в поле, а мы сидим на крыше дома. Словно налетели мы из небес на этот мир, словно вырвались в свободное плаванье... Но что за охота? Мы тут люди! Вот уж не думала я, что когда-то прибываю сюда и отправляюсь обратно — в лошадиную кавалерию....
Оргазм накрыл меня одновременно с его громким стоном и горячими толчками спермы во рту. Я чуть не захлебнулась, позабыв дышать. Закашлялась, засмеялась и расплакалась.
— Запей, дурачок, — он притянул меня на грудь, усадил на колени и поднес ко рту бокал. Игристое вино. Холодное и сладкое.
Зубы стучали о край. Слезы катились по щекам. Я стала жуткой ревой с тех пор, как превратилась в парня. Да я за всю предыдущую жизнь столько воды не налила, как за эти суровые три месяца. Максим целовал тихонько в лоб.
— Ну что, убедился? Эта подлая тварь подставит любую дыру, лишь бы ты трахал, — раздался знакомый голос. Охотник за моей несчастной башкой выступил из тайной щели в стене. Чертов замок! — А ты здорово его приручил, Кей! Снимаю шляпу.
— Дед, уйди, — не размыкая рук, сказал барон. — как друга прошу, дай нам договорить.
— У тебя четверть часа и не забудь то, что обещал, — Отто Кей-Мерер прошел тяжелым шагом мимо нашей слепленной парочки в кресле.
— Что ты обещал? — я крепче обняла Максима за талию. Размазывала соленые слезы по горячей твердой груди. Плоские соски смешно задевали замученную кожу губ.
— Порвать с тобой, — он отвернулся, — раз и навсегда.
Я пыталась найти его рот, но он не позволял, убирая лицо. Тогда я просто целовала его куда придется.
— Но ты ведь этого не сделаешь, правда? Ты ведь останешься со мной? И спасешь? Да? Макс, не молчи.
Он подставлял себя и молчал.
— Дай мне руку, — сказала я. Все. Хватит. Он знает, что я зверь. Пусть уж узнает последнее. — Дай.
Я взяла его ладонь и хотела прижать к себе в известном месте. Мечтала обойтись без слов.
— Я не могу, прости. Брезгую. Я понял. Я никогда не смогу относиться к тебе нормально. По-человечески. Ты пойми, дурачок, ничего не выйдет. Твое происхождение неприемлимо, позорно. Хомо верус — это некуда падать, это бесчестье, оскорбление моей семьи, — барон обхватил себя за плечи. Стоял спиной к свету, лица не разобрать.
