Настя подавилась смехом, но угроза декана Льва Петровича не преминула ее остановить. Четырнадцать капель на стакане — это всего лишь начало борьбы за справедливость в университете "Современная Соколиная Гора". Здесь действуют свои законы, и каждому по силам!
Как же все-таки важны эти три маленьких слова…
— Еще… — потребовала, как только снова смогла говорить. — Скажи мне… скажи…
— Я тебя люблю, Лера.
— Как?
— Сильно. Больше жизни.
— О господи… это опять идет… Матвей…
— Дыши, любовь моя… Просто дыши… Я с тобой.
Он признавался мне в любви каждую схватку и даже чаще — столько раз, сколько не смог бы признаться за всю нашу жизнь. И каждый раз это помогало. Каждый гребаный раз!
Уже и воды отошли и мне показали лечь, чтобы тужиться, а он все говорил и говорил — уже негромко, почти шепотом мне в ухо, гладя по голове и позволяя сжимать его руку так сильно — как мне хотелось.
Наверняка и сам забыл, что хотел выйти на сами роды… И я забыла. И никого не замечала — только его голос, уводящий, спасающий от боли, разрывающей меня пополам.
А потом, когда, наконец, это безумие закончилось, и мне плюхнули на живот маленький, сморщенный, орущий комочек, он замолчал.
Долго молчал, минут пять. На предложение пуповину перерезать никак не отреагировал, перерезали без него.
Я и сама была не в лучшем состоянии.
И это — мое? Вот это… невероятно-пахнущее, маленькое, сморщенное и копошащееся чудо? В горле что-то болезненно сжалось, дышать снова стало тяжело, но как-то по-другому…
Прекрасно тяжело. Легко-тяжело. Тяжело так, будто счастьем придавило — таким, от которого не отвертишься и не сбежишь.
Моя… моя малышка…
Втягивая носом воздух, я обняла этот копошащийся, вздрагивающий червячок, завернутый до середины в пеленку, ткнулась носом в шелковистый, светлый пух на голове…
И разрыдалась от беспомощности, не в состоянии справиться с лавиной любви, залившей вдруг все мое сердце до краев.
— Папочка, можете взять ребенка — новорожденным это полезно.
Внутри меня поднялась волна собственнического возмущения.
Какое «взять ребенка»?! Я ее только что родила!
Медсестра мягко, но настойчиво вытащила «червячка» из моих рук и, показав, как держать, передала ее ошалевшему и молчаливому Донскому.
Ребенок мгновенно замолчал, уставившись куда-то наверх невидящими глазками.
Тот прокашлялся, словно давил что-то в горле. Шумно глотнул, дрожащим пальцем провел по щечке малышки. Потому перевел глаза, подозрительно блестящие, на меня и сообщил.
— Да, это никакая не Люба.
