Настя подавилась смехом, но угроза декана Льва Петровича не преминула ее остановить. Четырнадцать капель на стакане — это всего лишь начало борьбы за справедливость в университете "Современная Соколиная Гора". Здесь действуют свои законы, и каждому по силам!
Лицо его слегка вытянулось, какое-то странно расслабленное и напряженное одновременно, глаза все еще смотрели на меня, не отрываясь, но уже явно четко не видели — помутневшие и чуть закатившиеся под полузакрытыми веками…
И с каждым толчком, с каждым плавным и медленным скольжением, он уходил все дальше, все глубже погружался в собственное удовольствие, нарастающее, накатывающее на него постепенно и будто исподволь… Каждая его реакция, каждый шаг по направлению к пику отражались на этом красивом лице, как на ладони…
Хочу, чтобы он кончил, подумалось вдруг.
Все равно возбуждение прошло, да и не до него мне…
— Ну же… — подбодрила я его, сама с трудом понимая, что говорю. — Не останавливайся… Уже не больно…
Он резко выдохнул, склоняясь ниже, впиваясь губами мне в шею… атакуя губы… Снова приподнялся.
— Не кончишь?
Я помотала головой, готовая ответить, но его рука вдруг протиснулась между нами, большим пальцем проскальзывая между складочек… и мое твердое «нет» застряло где-то на выходе.
— А так?
Палец вытворял нечто совершенно невероятное — не надавливал, а будто подманивал, быстрыми и легкими касаниями заставляя сосредоточиться на ощущениях вокруг клитора, захотеть «словить» их, прочувствовать до конца…
Я даже захныкала от нетерпения, подаваясь вперед.
— Так хорошо? — он чуть приподнялся, алчно глядя мне между ног и все так же медленно и тяжело толкаясь, почти не выходя, будто не хотел покидать лишний раз мое тело.
Хорошо не то слово — его палец уже тонул, и отнюдь не в крови, отлично заменяя трение моих собственных ног, к которому я успела привыкнуть за месяцы ночных мастурбаций…
— Я — твой первый, Лера… — он вдруг вышел и надавил на клитор уже не пальцем, а головкой члена — широкой, тяжелой и удивительно горячей… Нырнул рукой под затылок, приподнял и заставил смотреть, водя по половым губам — внутри и снаружи. — Там… у тебя внутри… никого не было… Там туго и узко… как у девочки… и горячо… как в раю…
И от одного только зрелища, от стыда пополам с возбуждением, меня в пот прошибло, свело бедра острой, предоргазменной судорогой…
— Пожалста, пожалтса… — заскулила, выгибаясь, сама не зная, чего хочу — то ли внутрь, то ли еще вот так, чтоб водил и гладил самые чувствительные места.
— Как в раю… — снова пробормотал он и, решив за нас обоих, с глухим стоном вонзился обратно.
И уже не останавливался.
