В засыпающем бараке шум ветра и пение птиц — единственные разрушители спокойствия. Искренние тихие вздохи заключенных быстро перерастают в жестокую драку, когда они решительно бросаются к людям из лагеря. Вопли отчаяния и надежды заставляют барабанить сердца каждого узника, готового вырваться на свободу — или не погибнуть в этом адском месте....
— Как вы думаете, этот Захаров вообще чем опасен?
Юркин хмыкнул и посмотрел на своего подопечного:
— Неужто сам не догадываешься?
— Да догадываюсь. Я не об этом. Думаете, его немцы специально оставили?
— Конечно.
— А для чего? Вот его освободили, подозрений он как будто бы, — старший лейтенант особо это выделил, — не вызвал. А дальше что? Шпионить будет? Передавать по рации сведения? Или эшелоны с солдатами и с боеприпасами подрывать?
— Хороший вопрос, Мишаня. Если бы я знал на него точный ответ, я бы тебе сказал.
— Товарищ капитан, а если ни в части, ни у Кузьменко мы ничего такого не узнаем?
— Больно много неправильных вопросов задаешь, боец. — Капитан остановился и хмуро поглядел на старшего лейтенанта.
— Не согласен, товарищ капитан. — Тот упер руки в боки и упрямо, даже несколько вызывающе посмотрел на старшего товарища.
Дмитрий помолчал, внимательно изучая лицо Миши. Последний ожидал, что капитан его обругает или прочтет нотацию. Но Юркин неожиданно усмехнулся:
— Молодец, Мишаня, — и хлопнул его по плечу.
— Да я верю, товарищ капитан, — тепло улыбнулся парень.
— Можно просто Дмитрий Федорович. Когда не в официальной обстановке.
— Слушаюсь, Дмитрий Федорович. — Митьков, продолжая улыбаться, шутливо взял под козырек.
— Вольно, боец. И еще кое-что. Я понимаю, что Степаныч — твой старый знакомец, но не надо трещать на каждом углу о нашей службе. О том, где ты служишь. Такие вещи всегда надо говорить к месту. Понял?
— Так точно.
— Вот и умница.
— Это из-за того, что на СМЕРШ многие косо смотрят? — напрямую спросил Митьков.
— Не только. Иногда это может навредить работе. В прямом смысле. Могу тебе примеры привести, если не веришь.
