В мглах полуночи затаился секрет времени — мир застыл, а потоки желаний переливались стихией бездны. Здесь время кружит цирково, как призрака-волшебника над непробиваемой дверью вечности, и лишь тонкий шепот подсказывает о том, что есть суть за стенами мира нашего.
– Дай сюда! Взглянуть, говорю, дай!.. Так я и думала! Ты соображаешь, что делаешь? Это ж договор на продажу эйдоса! Ты чуть душу свою ему не отдал, дурак! – сказала Улита.
– А дедушка? – спросил Мефодий.
– Какой, к поросячей маме, дедушка? Откуда у комиссионеров дедушки, осел! Да они из навоза и пластилина! Ты кому веришь? Ему? Да своих-то собственных эйдосов у комиссионеров сроду не было, вот они и злобствуют!
Она подбежала к Мефодию, выхватила пергамент и несколько раз хлестнула им по кислой физиономии комиссионера.
– Знаешь, кто это был? Тухломон! Маэстро подлянок! Лучший наш комиссионер, но сволочь страшная. Не спохватись я – отдал бы ты ему свою душу за… ну-ка взглянем за что! За банку вздувшейся кильки! Вот пижон, мало того, что любит по дешевке брать, так еще и глумится! – возмущенно пояснила Улита, разглядывая отвоеванный пергамент.
– Я ничего не понял в той бумажке.
– А ты как хотел? Договорчик составляли ваши земные юристы. Они во мраке веками скучают, вот и изощряются. За бутыль амброзии маму свою родную на три века в лизинг отдадут. И вообще, уверена, ты с Тухломоном еще встретишься! Он, если на чей эйдос глаз положил, никогда не отступится. Ушлый гад! – сказала Улита и, отчего-то рассердившись, стукнула по стопке бумаг на столе у Мефодия. – А это что? Ишь сколько доносов напринимал! Это они, паразиты, про новенького разнюхали и насовали! В другой раз сразу по мордасам, по мордасам! Я им покажу доносы!"
"– А что, нельзя было брать? Давай выбросим! – предложил Мефодий.
– Ты что, опух: выбросим? Печать ставил? Ставил! Стало быть, дело принять к исполнению. Разбирайся потом с Канцелярией. У нас все строго! – заявила Улита.
Галдящая очередь комиссионеров напирала. Пахло потом, табаком и мелкими страстишками.
Вдруг смоляной, упругий, словно из блестящего эбенового дерева выточенный, юноша-джинн, натертый пахучими восточными маслами, материализовался посреди приемной и осклабился, бесцеремонно разглядывая Улиту.
