В мглах полуночи затаился секрет времени — мир застыл, а потоки желаний переливались стихией бездны. Здесь время кружит цирково, как призрака-волшебника над непробиваемой дверью вечности, и лишь тонкий шепот подсказывает о том, что есть суть за стенами мира нашего.
Тогда только Мефодий вновь зажмурился.
– Скунс! Выходи! – приказал он.
Дверца шкафа открылась, и оттуда даже не вышел, а вывалился Вовва Скунсо. Кашляя, он упал на колени. Лицо грозного Воввы было раскрашено красными и синими полосами, что он сам, должно быть, и придумал для усиления эффекта. Только теперь это выглядело нелепо. Мефодий присел на корточки и, оказавшись с ним на одном уровне, посмотрел ему в глаза.
Он не знал, что было у него в зрачках, но Скунсо в ужасе захрипел.
– Ты меня слышишь?
– Сы-сы-сы…
– Если сложности с речью – кивни! – понимающе сказал Мефодий.
Скунсо судорожно дернул головой, что, должно быть, означало кивок.
– Ты хочешь, чтобы я обо всем забыл и вновь стал хорошим пушистым и ласковым Мефодием?
Освоившийся Вовва закивал, как китайский болванчик.
– Тогда возьми в зубы носочек, пролезь под стульями и дальше по списку! Только не обмусоливай ботинки слишком страстно. Оставь что-нибудь для Паши Сушкина. После тебя его очередь, – приказал Мефодий.
Глава 7
Самый добрый изверг
Закат истекал малиновым сиропом.
Его сестрица Зозо стояла рядом, бедром оттесняла Эдю от раковины и нервно полоскала горло водой с йодом. После утренней пробежки она ощущала себя разбитой морально и физически. Очеркист Басевич в буквальном смысле забодал ее здоровым образом жизни.
– Тьфу! – сказала Зозо, сплевывая в раковину воду. – Я ужасно волнуюсь за Мефодия! Как он там в новой школе? Не обижают ли его другие детишки?
Эдя Хаврон захохотал:
– Детишки? Ты еще скажи: младенчики! Да там каждого третьего можно повесить, каждого второго расстрелять, а оставшихся посадить пожизненно! Знаю я этих папенькиных сынков! Они у нас в ресторане в туалетах вечно пачкают! Хоть швейцара с ними посылай!
– Я беспокоюсь за Мефодия! Вдруг его там будут обижать? Он такой сложный, такой непонятый! – сострадательно сказала Зозо.
