В холодном здании парламента ты ощутил непростительную легкость в воздухе — как будто весь гнев и ответственность за страну подавлен в каменных стенах. Выглянув на ледяной улицу, Федор Никифорович уже исчезает в толпе. А вокруг его окружили священные законы, готовые в любую минуту наткнуться на злоупотребления и коррупцию....
А вдруг у вас там остались родственники? Родители, братья, сестры? Представляете, какая была бы трогательная сцена, если бы кто-то из них приехал сюда и воскликнул: «Владислав, родненький, это ты!» Это бы разом сняло с вас все нелепые подозрения!
Он смотрел на меня с невинным видом деревенского пастора, но я видел, как он расставляет капканы.
— Увы, ничего не выйдет. Перед вами сирота, — мрачно ответил я. — Родители давно почили, других близких родственников не имею. Так что трогательной сцены не получится.
— Какая жалость, — без тени сочувствия произнес Липранди.
В моей памяти всплыл подобный вопрос. Значит, ниточка тянется оттуда. Они копают."
"— Должно быть, мой однофамилец, — пожал я плечами.
— Весьма разумно, — легко согласился Липранди. — Ошибки случаются. Мы во всем разберемся. Отправим запросы. В Вену, в Краков, на Кавказ… Подождем ответов. Время у нас теперь есть. И у вас, и у нас.
Он встал, поправив сюртук.
— Отдыхайте, господин Тарановский.
— Не забудьте еще сообщить консулу о моем аресте. Думается, в таком случае времени у нас станет меньше, — не удержался я от шпильки.
И лицо подполковника тут же скривилось.
Дверь за ним снова захлопнулась, погрузив меня в тишину и полумрак. Но теперь эта тишина была иной. Она была наполнена тиканьем часового механизма бомбы.
Я усмехнулся. Запросы. В Краков, на Кавказ… Нашел чем запугать. Собственно, вот для чего ему все это? Ведь Тарановский, чьим паспортом я сейчас беззастенчиво пользуюсь, никогда не был русским подданным, а значит, никаких претензий к нему по поводу участия в войне быть не может.
Что-то здесь не так.
